Константин Кедров
Константин Кедров
Поэт, доктор философских наук, философ и литературный критик
Виталий Куренной
Виталий Куренной
Культуролог, переводчик и публицист, кандидат философских наук, профессор
Глобальный кризис. Российская культура. Наше время
Культур-философия
21.07.16 / 02:02

В постоянной рубрике журнала «Россiя. Наследие»  принимают участие российский философ, культуролог, переводчик и публицист, кандидат философских наук, профессор Виталий Анатольевич Куренной и поэт, доктор философских наук, философ и литературный критик Константин Александрович Кедров.

Миниатюра. Символ евангелиста Иоанна. Евангелие Хитрово. Андрей Рублев. Начало XV в.
Миниатюра. Символ евангелиста Иоанна. Евангелие Хитрово. Андрей Рублев. Начало XV в.

1.

РОССIЯ. НАСЛЕДИЕ
История человечества насчитывает три тектонических слома. Первый – переход от охоты и собирательства к земледелию, или неолитическая революция; второй – от рабовладельческого строя к феодализму, или Темным векам; третий – от феодализма к капитализму. В настоящее время мир живет в преддверии, если не в ходе, четвертого равномощного макроисторического перелома: от капитализма к…
На наших глазах разворачивается смена базовых социально-политических и экономических моделей. По К. Марксу, сфера культуры и идеологии – «надстройка» – оказывается относительно независимой по отношению к «базису». Однако пусть с запозданием – а не исключено, что и с опережением – произойдет переформатирование сферы культуры. Каковы, на ваш взгляд, основные векторы таких изменений?

Куренной: Должен сразу оговориться, что я не разделяю привычку бойких футурологов размышлять о надвигающихся «тектонических сдвигах». Цивилизация модерна, в которой мы живем, является цивилизацией «одновременности разновременного». В чрезвычайно многообразной культуре нашей страны мы легко обнаружим уклады, близкие к «феодализму», – никуда они не делись, преспокойно себе сосуществуют, например, со столичными глобальными центрами, где индустриальная экономика сменилась экономикой услуг. Но, действительно, в цивилизации модерна заложены определенные векторы (опять же не новые, они давно диагностированы), связанные в том числе с культурой, о которых можно поговорить в прогностическом ключе.

Вполне очевидно, что цивилизация модерна нацелена на все большее освобождение человека от «царства необходимости», прежде всего необходимости занимать время своей жизни непосильным трудом для обеспечения собственного существования. Все основные векторы научно-технологического прогресса нацелены в эту сторону, равно как и в сторону продления и большей комфортности человеческой жизни. Если серьезно говорить о каких-то сценариях, то следующая основная технологическая революция, о которой давно говорят эксперты, связана, очевидно, с качественным сокращением доли человеческого труда в экономике, с созданием полностью роботизированых систем производства. Все это будет иметь глубокие последствия и для сферы культуры.

Икона «И почил Бог в день седьмый. (Сотворение мира)», Строгановская школа, конец XVI–начало XVII вв.

Ближайшие поколения людей – конечно, весьма неравномерно в плане конкретных государств и территорий – ждет массовое высвобождение свободного времени. И вопрос наполнения смыслом этого времени будет вставать все более остро. С точки зрения старых идеалов, сформулированных еще в эпоху Просвещения и, кстати, весьма наивно воспринятых идеологами советского общества, предполагалось, что это освобожденное время жизни люди будут тратить именно на культурную активность. Выясняется, однако, что люди склонны это свое свободное время проводить и несколько иным образом – с банкой пива у телевизора, например. Поэтому критический вопрос будущего заключается в том, какие формы культуры окажутся наиболее привлекательными для заполнения этого самого свободного времени. Впрочем, накопленный за 200 лет существования цивилизации модерна опыт говорит о следующем: хотя люди и не идут маршем в библиотеки и театры, когда у них появляется свободное время, они не погружаются полностью и, так сказать, в бескультурное безделье.

Другая проблема, имеющая уже прямое отношение к теме культурного наследия, состоит в том, как эта динамика отразится на нем. Цивилизация модерна имеет не только определенный вектор своего развития, но и ту особенность, что скорость изменений в ней постоянно нарастает. За прогресс приходится платить свою цену, и при этом довольно большую – в виде стресса, ощущения постоянной неопределенности, страха перемен и т.д. Но, по счастью, человеческое общество устроено так, что оно находит для себя цивилизованные формы разгрузки от этих издержек прогресса. И эти формы находятся непосредственно в области культуры.

Культура действительно является не только сферой креативности и творчества как практики производства чего-то нового, но и консервативной, стабилизирующей сферой, компенсирующей цивилизационную динамику современности. Одна из важных компенсаторных форм, которые принимает на себя культура в контексте постоянно нарастающей скорости изменений, – появление исторического сознания, выступающего за сохранение культурного наследия. Потому что наше настоящее, как говорит Герман Люббе, все время сокращается, оно слишком быстро устаревает, что, собственно, и порождает чувство истории и желание сохранить в настоящем то, что стало уже прошлым.

По мере того как цивилизационная динамика модерна растет, изменяются и стратегии сохранения культурного наследия. В частности, ускоряются темы процессов музеефикации. Конечно, в нашей стране темпы модернизации весьма неоднородны территориально, например, для большинства жителей малых городов Урала элементы индустриальной культуры, которые давно являются объектом музеефикации в странах Европы, все еще являются частью рутинной повседневности, а не исторической ценности – даже если они перестают использоваться.

Пока люди продолжают жить в «хрущевках», они не могут понять желание специалистов по культурному наследию сохранить какие-то из этих зданий уже не в качестве функциональных объектов, а в качестве выведенных из такого функционального обращения памятников определенному историческому периоду нашей страны. Более того, можно легко заметить, что сравнительно широкое общественное движение за сохранение историко-архитектурного наследия характерно лишь для немногих наших крупных городов. То есть наличие исторической чувствительности у отдельных людей и сообществ – важный показатель того, в какой историко-цивилизационной эпохе живет данная территория.

И тут я должен с прискорбием сообщить, что пока что огромное число российских поселений, городов, территорий не вышло даже из того самого «феодализма», т.е. из традиционной цивилизации, не обладающей историческим сознанием как таковым. И это, в частности, причина, по которой я с большим скепсисом отношусь к рассуждениям о приближении каких-то там «революций», которые идут на смену современной буржуазной цивилизации. Но все же как человек, настроенный оптимистически в отношении будущего собственной страны, я полагаю, что нормализация нашего исторического сознания и его расширение – это вопрос времени, в течение которого страна залечит раны почти вековых экспериментов над людьми и войдет в нормальное цивилизационное русло.

А это означает, что в ближайшем будущем можно ожидать, что те объекты, которые мы пока даже не опознаем в качестве исторических, например, те же сооружения советского периода, также будут постепенно включаться в сферу охраняемых памятников культуры. В области музеев ускорение темпов музеефикации заметно, кстати, намного лучше – их проще и дешевле сохранять, чем исторические сооружения. Уже сегодня те же технические артефакты советской культуры являются обычным музейным объектом, а музеи техники все быстрее пополняются вышедшими из обращения техническими артефактами, которые еще недавно были предметами повседневного массового использования. Еще одна тенденция, которую несложно здесь прочертить, – расширение практик сохранения исторического прошлого на все более широкий круг объектов – это сохранение не только исторических кварталов, но и ландшафтов и видов, объектов нематериального культурного наследия и т.д.

Икона «Лествица Иоанна Лествичника», середина XVII в.

Кедров: Возможно, мой ответ удивит, но я не верю в построения Маркса – они не подтвердились. В России, например, многое решали не пенька, не нефть, не социальный строй, а религия и поэзия. В Смутное время сплотило всех православие, а в XVIII славном столетии мы освободили Крым от турецкого влияния под оды многих поэтов. Да и Суворов в душе был поэтом и владел даром поэтического слога. В России вечно только то, что запечатлено в слове. Наша космическая философия начала прошлого века вдохновила Циолковского, который и сам был философом. Вот и оказались мы первыми в космосе. Да и сегодня не отстаем – на наших ракетах выходят в космос американские астронавты. Но, с моей точки зрения, освоение пространства отходит на второй план. Теперь главное – проникновение в тайны времени. Блистательно подтвердилось открытие Эйнштейном гравитационных волн.

Создав гравитационные передатчики, мы сможем транслировать себя в будущее и в прошлое. Мы воочию увидим Куликовскую битву, вернее, ее гравитационную копию, как сейчас видим себя в телевизоре. Разумеется, это не сегодня и не завтра произойдет, а лет через 100. Я не верю ни в капитализм, ни в социализм. Самое ценное – не деньги, не сырье, а информация. В битве за информационное могущество Россия не может оказаться позади. Она со всем человечеством будет в первых рядах. Наступили времена, когда знание действительно сила. Когда появятся первые гравитационные айфоны, они сохранят и передадут потомкам и наши мысли, и наши чувства, и наши голоса, и наши изображения.

Лучшие передатчики мысли и чувства – философия и поэзия. Люди станут счастливее в той мере, в какой их умы и сердца прорвутся к науке, к философии и к поэзии. Свобода мысли и свобода чувства – вот благоприятная среда для поэзии и науки, но до этого человечеству пока еще далеко. Хотя только в этом направлении следует двигаться тем сообществам, которые хотят быть могущественными и сильными. Могущество России будет прирастать не нефтью, а, прежде всего, мозгами.

2.

Р. Н. Неолитическая революция заняла порядка 8 тысячелетий, переход к Темным векам растянулся на долгие столетия, капиталистический транзит захватил «длинный XVI в.». Сегодня время скомпрессировалось, уплотнилось. Сколько лет может занять наблюдаемый фазовый переход?

В. К. Повторюсь, я понятия не имею ни о каком грядущем «фазовом переходе». Нам бы – имею в виду Россию – оправиться от предшествующих катастрофических попыток подстегнуть историю и шагнуть в какое-то там новое светлое райское будущее. В современной философии есть такой концепт, его сформулировал Гельмут Плесснер, который говорил, что цивилизация модерна «кристаллизовалась», то есть в ней самой продуманы и испробованы все возможности, включая, добавлю от себя, также и все возможные попытки контрмодерновых революций.

В качестве примера он указывал при этом на так называемое «современное искусство». Конечно, Марина Абрамович – великий современный художник. Но сделать свое тело элементом художественного жеста – это не она придумала, а, положим, тот же Винсент Ван Гог. То есть в цивилизации модерна разворачивается весьма сильная динамика, но эта динамика не несет в себе прямо-таки фундаментальных качественных изменений. И если благодаря выдающимся технологическим прорывам, для реализации которых необходимо сосредоточение огромных научных и технологических прорывов, люди будут работать меньше, а роботы – больше, то важные изменения в культуре произойдут, но вовсе не такие, чтобы люди перестали читать книги, слушать музыку или играть в игры.

К. К. Все эпохи по-своему переходные с точки зрения других эпох. Мы не в фазе перехода, а в кульминации информационной эры. Спада здесь не предвижу – только прогресс. Мобильники, айфоны, ноутбуки – это первые, а отнюдь не последние ласточки новой эры. Скоро мы будем получать информацию из будущего и прошлого, но сможем ли мы с ней справиться и не сойти при этом с ума? Думаю, что сможем. Лет через 50 мы станем равноправными собеседниками с Ноосферой. Начнется новая эра открытого диалога с Ноосферой. В этом диалоге Гомер, Данте, Велимир Хлебников, Маяковский будут наконец услышаны и поняты человечеством.

Икона «Видение пономаря Тарасия», начало XVI в.

3.

Р. Н. В настоящее время наряду с другими государствами Россия проходит зону турбулентности. Большие издержки и потери, очевидно, соответствуют, в том числе, ее географическому и природному масштабу. Пример – 2008-2009 гг., когда по макроэкономическим показателям мы выскочили за пределы второй сотни пострадавших государств. Однако именно в сфере культуры у России могут быть свои нераскрытые возможности – «неприкосновенный запас», благодаря мощному историко-культурному фундаменту, многовековому наследию, потенциалу идентичности, особенностям психоисторического типа... Что именно из нашего духовного и материального наследия может быть положено в основание возникающей общемировой социокультурной реальности?

В. К. Россия – большая страна с большой историей. Именно история делает нас уникальными. Но Россия уже давно и так является частью мировой культуры, включая как ее выдающиеся художественные достижения, так и – тоже немаловажно – трагические моменты ее исторического прошлого, которые пока не до конца раскрыты и осмыслены. И я бы меньше говорил о парадных сторонах наших культурных свершений, а больше сосредоточился бы на проблемах, связанных как раз с нашей историей. История нашей страны – это до сих пор территория конфликта или территория умолчания. Можно без большого преувеличения сказать, что как раз наше историческое прошлое продолжает оставаться пространством незаконченной гражданской войны – в оценке ее лиц, событий, целых периодов. И нам еще предстоит проделать огромную работу, чтобы примирить граждан России с ее историей, не только извлечь из нее реляции о достижениях, но и признать горечь ошибок.

Россия – большая страна не только в плане исторической перспективы, но и в плане ее культурного, этнического, религиозного многообразия. И это величайшее наше преимущество, которое необходимо беречь и развивать. Но для этого его необходимо знать и понимать. Увы, как исследователь современной российской культуры я могу сказать, что мы пока еще сами не очень понимаем это культурное многообразие, не знаем его, а в силу незнания также и не ценим. Нам требуется, на самом деле, заново открыть для себя свою собственную страну, описать и артикулировать многообразие ее культуры.

Икона «Благословенно воинство Небесного Царя», середина XVI в.

Я много езжу по России, у нас замечательно талантливый народ, который делает массу интересных вещей также и в сфере культуры – начиная от частных музеев и заканчивая всевозможными культурными инициативами. Но они по большей части локальны, неизвестны за своими пределами. Поэтому я бы сказал, что нам, прежде чем рассуждать о месте в мире, хорошо бы самим себя лучше знать и понимать. А за то, что Россия должна или не должна занимать какое-то место в мировой культуре, переживать, повторюсь, не надо – мы уже давно в ней находимся.

К. К. Ни в какое отставание России Достоевского и Толстого я не верю. Экономические параметры важны, но экономическое могущество не следует считать главным. Главное – это ум. Если бы мы ценили своих григориев перельманов и не морили в тюрьме своих вавиловых, мы бы лет на 200 опережали себя сегодняшних. Но при всех трагедиях и потрясениях мы были, есть и будем страной поэзии, великой поэзии, страной великой философии и великой литературы, которую мы так и не научились ценить. Конечно, у каждого свои критерии, но мир уже отчасти ответил на этот вопрос.

Прежде всего, Лев Толстой. Весь Толстой – не рассеченный на художника и великого учителя жизни. Он был учителем и для Эйнштейна, и для Витгенштейна, и для Бертрана Рассела. Так вот, мы его до конца не поняли, примитивизировали, исказили. Перечитаем сегодня его «Исповедь», его старческие дневники – и перед нами откроется бесконечная перспектива. Вторыми, не по значимости, а по хронологии, я назвал бы Шаламова и Платонова – величайшее предостережение и нам, и всему человечеству на все времена от пропасти, в которую мы чуть было не свалились.

В поэзии мы так богаты, что я, как скупой рыцарь над раскрытым сундуком несметных сокровищ, не знаю, на чем остановить взор. Поэтому скажу лишь о своем. Метаметафора – вот озаренье нашего времени, которое пока еще не проникло в мировую культуру. В метаметафоре нет космоса отдельно от человека и человека отдельно от космоса. Космос здесь – бессмертная душа и бессмертное тело каждого человека. В космологии это называют антропным принципом. Но поэты, по крайней мере, русские поэты, открыли это раньше ученых. В метаметафоре очень важен момент инсайдаут – взаимовыворачивание космоса в человека и человека в космос. Это постоянный творческий процесс, который не кончится никогда.

Икона «Страшный суд», первая половина XVI в.

4.

Р. Н. Насколько универсален отечественный опыт? Какова возможная сфера нашего социокультурного влияния – страны Евразийского союза, Европа/Азия, весь мир? Сможет ли Россия стать флагманом разворачивающихся антиглобализационных процессов?

В. К. Антиглобализационными процессами» практически занимаются в мире две основные силы – радикальный религиозный экстремизм и всевозможные левые активисты, как раз и придумавшие термин «антиглобализм». Я не сочувствую ни тем, ни другим, поэтому, извините, ничего на этот Ваш вопрос ответить не могу.

К. К. Россия по природе своей универсальна. Европейская мысль слегка зациклилась на Достоевском. А ведь Гончаров в «Обломове» – ничуть не меньшей величины писатель и дает нам «обломовский» созерцательный архетип, к которому следовало бы пристальней присмотреться. Обломова не купишь ни за какие деньги, он не подвластен никаким марксам-энгельсам. И вообще, пора признать поражение всех экономических школ, которые не в состоянии предсказать ни одного кризиса.

В России родилась великая беспредметная, я бы сказал, свободная музыкальная живопись Кандинского. Россия подарила миру супрематизм Малевича, сделавшего зримыми самые абстрактные построения Платона и Пифагора. Но мы так и не поняли своих открытий. Сняли запрет с их картин, но так и не поняли. Нам надо заботиться прежде всего о сохранении созданного в прошлом и создаваемого сегодня. Призыв моего гениального друга Сергея Петровича Капицы: «Культуру надо насаждать, как картошку при Петре» – сегодня, как никогда, актуален. Россия – всемирное достояние. Она влияет на все мировые процессы самим фактом своего существования. Нынешний накат на Россию свидетельствует о небывалом росте ее влияния. И чем больше будет свободной информации, тем сильнее это влияние.

5.

Р. Н. В эпоху распространения такого состояния, как «мировойна»/«войномир», развития практики гибридных войн, когда, по сути, нет ни локализованного театра военных действий, ни четкой линии фронта, историко-культурное наследие, даже в странах, остающихся за пределами непосредственных боевых соприкосновений, оказываются в зоне риска, или, лучше сказать, «рискогенной неопределенности». Каковы могли бы быть культуро- и градозащитные стратегии, позволяющие минимизировать, если не исключить потенциальный ущерб?

В. К. Да, у зародившейся в Европе, а затем постепенно усвоенной всем остальным миром практики бережного отношения к историко-культурному наследию сегодня есть прямые враги – это всевозможные антимодернистские силы, прежде всего религиозный экстремизм и религиозный фанатизм, для которого – в силу внутренней структуры этих взглядов – ни прошлое культурное наследие, ни культурное многообразие не представляют никакой ценности. Более того, они демонстративно – рассчитывая на эффект устрашения – занимаются уничтожением культурно-исторических памятников.

Фреска «Чудо св. Георгия о змие», Старая Ладога, Георгиевская церковь, XII в.

К счастью, Россия является полноценным участником борьбы с этими силами, находится на переднем ее крае. Вспомним, какую радость испытали все, для кого историко-культурное наследие человечества представляет собой какую-то ценность, после освобождения от террористов Пальмиры! И мы здесь имеем полное право гордиться своей страной, принимавшей в этом освобождении непосредственное участие, – там героически гибли наши солдаты. Хорошо бы нам такую же решимость в деле защиты культурно-исторического наследия проявить не только в другой, но и в своей собственной стране.

Что касается профилактических мер, то повторю уже сказанное: историческому сознанию, включая сюда защиту исторического наследия, угрожают любые радикальные попытки противопоставить цивилизации модерна какую-то антимодернистскую утопию, будь она религиозной или светской. Вот с этим радикализмом и экстремизмом и необходимо бороться всеми силами.

К. К. Россия всегда запаздывала с защитой. Иначе не пришлось бы гнать Наполеона аж из Москвы, а Гитлера – аж от Химок. Запоздали мы и с защитой от всемирного терроризма. Но если мы запоздали, то США и Западная Европа вообще опоздали. Без науки, без щедрых ассигнований на высокие технологии, без уважения к мозгам в современном мире от терроризма не защититься.

6.

Р. Н. Проекцией неолиберальной макроэкономической доктрины на систему расселения оказывается обезлюживание пространств страны, деградация и исчезновение средних и малых городов, сельских поселений. Вместе с ними по всей России ветшают и разрушаются сотни и тысячи памятников истории и культуры. Что делать, к примеру, если поселение по факту опустело, а храм или жилой дом, входящий в реестр памятников, приходит в упадок? Оставить как есть, вкладываться в консервацию, переносить в музеи под открытым небом, которые появились и получили распространение в последние десятилетия?

В. К. Не очень понимаю, при чем здесь «неолиберальная доктрина». Отнюдь не неолиберальная доктрина несет ответственность за уничтожение огромного числа памятников – тех же храмов – в нашей стране. Эту ответственность несет левый антибуржуазный режим большевиков и коммунистов. И он же несет ответственность за насильственную модернизацию нашей деревни – не только в период так называемой коллективизации, но в позднесоветское время, когда проводилась политика борьбы с малонаселенными сельскими поселениями, когда людей из личных домов переселяли в немыслимые поселковые многоэтажки, уничтожая и без того растерзанную советской политикой культуру деревенской жизни, ее традиционный уклад. Все эти безумные эксперименты и превратили нашу деревню – особенно в русской части – в весь тот ужас, который мы и до настоящего времени наблюдаем, – с разрушенными храмами и усадьбами, пьянством и запущенным хозяйством.

Икона «Шестоднев», Дионисий, начало XVI в.

Что касается конкретного вопроса – храм в обезлюдевшей деревне, – то здесь, как и везде, должен соблюдаться разумный баланс политики сохранения исторического наследия, с одной стороны, и прагматики – с другой. Нельзя сохранить все – это очевидно. Надо выбирать, а также – в случае построек – находить баланс между прагматическими соображениями использования исторических зданий и историко-охранной позицией. К сожалению, приходится констатировать, что такого баланса у нас пока нет. В частности, пока не удается найти удачную институциональную формулу, позволяющую привлекать к восстановлению исторических зданий российских предпринимателей.

Есть и более серьезные проблемы. Например, внесение здания в реестр памятников часто не защищает, а уничтожает его. Такие здания горят по всей стране. И дело здесь, как можно догадаться, не только в нарушении правил обращения с огнем, а в том, что такое здание проще уничтожить, привести в негодность, чем реставрировать. Есть и еще более вопиющие случаи: на реставрацию были выделены деньги, здание вроде как отреставрировали, но оно тут же и сгорает. И местная интеллигенция не без оснований подозревает, что произошло это потому, что надо было снять все возможные вопросы относительно расходованных средств на эту вот злополучную реставрацию.

Первое, что надо сделать, – выстроить тот самый баланс прагматики и исторической охраны, жить в этом отношении по средствам и возможностям, т.е. реально смотреть на вещи. Если уж государство берется что-то охранять, то это здание должно быть образцовым – это пример и бизнесу, и частным лицам. А если этот «памятник» находится в таком состоянии, что на него без слез взглянуть нельзя, то какой пример государство подает здесь нашему обществу? Вот и вся диалектика.

К. К. Я только что плыл по Волге мимо городов своего детства: Рыбинска, Углича, Мышкина, Костромы, Ярославля, Плеса. Каждый из них – наша волжская деревянно-каменная Флоренция. Красота, от которой перехватывает дыхание. Население вернется, если будет работа. Наверное, надо потихоньку разгружать центры и открывать в так называемой провинции высокотехнологичные электронные научно-производственные центры. Согласен, что либеральная модель экономики не сработала. Так что этим должно вплотную заняться государство. Чтобы не быть кабинетным прожектером, не буду вдаваться в конкретику, но все же почему Мышкин, где родилась марка Смирновской водки, водку не производит?

Я не понимаю, почему до сих пор нет законов, поощряющих созидательную деятельность по сохранению памятников. Надо смелее освобождать от налогов тех, кто берется созидать и охранять, и как можно жестче облагать справедливым налогообложением всех этих олигархов и олигархят, которые ничего не делают для своей малой и большой родины. В родовом имении моего прадеда Федора Сергеевича Челищева в Дубровке Калужской обл. Думинического района при нем были посажены строительные леса на 7 миллионов, были ягодные плантации и фруктовые сады, дававшие работу всему населению. Сейчас ни того, ни другого, ни третьего. Почему бы все это не восстановить? Я как наследник этим заниматься не стал бы – у меня другая профессия. Но почему бы не найти предпринимателя, который бы взялся за это святое дело. Почему бы не освободить его от налогов на это время?

Поделиться: