Виталий Владимирович Аверьянов
Виталий Владимирович Аверьянов
Публицист и писатель, доктор философских наук, директор Института динамического консерватизма, заместитель председателя Изборского клуба
Глобальный кризис. Российская культура. Наше время
Культур-философия
30.09.16 / 02:02
В постоянной рубрике журнала «Россiя. Наследие» принимает участие православный публицист и писатель, доктор философских наук, директор Института динамического консерватизма, заместитель председателя Изборского клуба Виталий Владимирович Аверьянов.
Взятка пчелы. Эма Упадхай, 2009 г.
Взятка пчелы. Эма Упадхай, 2009 г.

1.

Р.Н.: История человечества насчитывает три тектонических слома. Первый – переход от охоты и собирательства к земледелию, или неолитическая революция, второй – от рабовладельческого строя к феодализму, или Темным векам, третий – от феодализма к капитализму. В настоящее время мир живет в преддверии, если не в ходе четвертого равномощного макроисторического перелома: от капитализма к… На наших глазах разворачивается смена базовых социально-политических и экономических моделей. По Марксу, сфера культуры и идеологии – «надстройка» - оказывается относительно независимой по отношению к «базису». Однако пусть с запозданием - а не исключено, что и с опережением - произойдет переформатирование сферы культуры. Каковы, на ваш взгляд, основные векторы таких изменений?

В.А.: Трехчленные модели истории имеют ярко выраженный «харизматический» оттенок. Эвристический потенциал этих моделей развития – таких как у Сен-Симона, Конта, Маркса, а в наше время у теоретиков постиндустриализма – безусловно, имеет свои ограничения. В классическом варианте триада «дикости – варварства – цивилизации» или теперь «аграрного – индустриального – постиндустриального» выдает определенный эгоцентризм наблюдателя, который старается убедить других и самого себя, что именно теперь совершается главный исторический переход; именно нынешнее поколение удостоилось высшего откровения и наделено судьбоносной миссией. Конечно, без амбициозности невозможно большое творчество. Но дело в том, что в творчестве мы преодолеваем самих себя, свою неразвитость, а вовсе не отсталость и неразвитость наших предшественников.

Адам и Ева в раю. Питер Пауль Рубенс совместно с  Яном Брейгелем Младшим, 1610—1615 гг.

Я бы обратил внимание на идею отца русского космизма Николая Федорова, предложившего видеть в истории человечества не три фундаментальных духовных формации, как, например, в позитивизме, но две – на основе мифа (теургии) и на основе метафоры. Это очень интересный ход мысли. Федоров показал, что разделение на метафизический и научно-позитивный этапы у Конта было надуманным. Так же и сегодняшние разделения на индустриализм и постиндустриализм, на капитализм и нетократию, на мир классического гуманизма и мир трансгуманизма – мягко говоря, являются формами утопического сознания, искусственно противопоставляющего еще не наступившее будущее предыдущим этапам развития человечества.

Где мы стоим сегодня? На переломе, который выведет нас из сферы отчуждающей метафоры в сферу «чистой» информации, что будет означать слом старой парадигмы культуры? Или, напротив, мы откроем для себя старое-новое мифологическое видение? И не означает ли первый путь, если он возобладает, вовсе не господство инновационного сознания, а господство «белого шума», утонув в котором, современный человек дезориентирован и просто не способен отличить новое от имитации нового? За последние четверть века западное общество, ведомое коммерческим интересом крупных корпораций, революцией брендинга, проделало в этом направлении большой путь.

Пещера Ласко. Автограф художника. 17–20 тысячелетие до н.э.

Мое глубокое убеждение – настоящее развитие культуры заключается не в преодолении и изживании старых этапов с их «анахроничностью», а в их реактуализации, нанизывании новых слоев на пройденные ступени развития. Это не гегелевское «снятие». В моем понимании речь должна идти о «подпитке» человека из старых пластов опыта, в том числе архаических. В ходе истории мы не только обретали, но и утрачивали – и очень многое. В этом смысле «научный атеизм» не является более развитой ступенью сознания по сравнению, скажем, с мистическим типом, а является скорее экспериментом по отсечению целого пласта культуры.

Главная проблема модерна заключается в том, что люди осваивают последние знания (причем в усеченном объеме, поскольку объем полезных знаний растет слишком быстро), отказываясь при этом от старого знания как балласта. Происходит это потому, что в обществе отсутствует ясное представление о приоритетах культурных ценностей – общество специализировалось и дифференцировалось на уровне функций, забыв о главной цели – воспитании полноценного и гармоничного человека. Сегодня проблема состоит в выборе приоритетов, человек демонстрирует все меньшую способность вырабатывать качественные приоритеты, а значит и критерии познания и освоения реальности. Один из способов возвращения к нормальному состоянию культуры – прибегнуть к модели наставничества, к системе «учитель – ученик». Наследуется не информация, наследуется сам человек как образ реализованного смысла жизни. Разобраться с хаосом реальности человеку поможет только более опытный и зрелый человек.

Путешествие трех вохвов. Храм Рождества Богородицы в Ферапонтово, Дионисий, 1502—1504 гг.

2.

Р.Н.: Неолитическая революция заняла порядка 8 тысячелетий, переход к Темным векам растянулся на долгие столетия, капиталистический транзит захватил «длинный XVI в.». Сегодня время скомпрессировалось, уплотнилось. Сколько лет может занять наблюдаемый фазовый переход?

В.А.: Я бы подверг сомнению тезис об ускорении течения истории. На мой взгляд, это аберрация. Время течет неравномерно в разных системах, и если мы видим резкое ускорение в какой-то из них, это не повод для обобщений. Общепризнанным считается, что мы находимся на переходе к VI технологическому укладу. Вместе с тем, в последней трети XX века наблюдаются и тенденции сворачивания развития. Сегодня идет гипер-ускоренное разворачивание информационных технологий – но это не рывок всей цивилизации, а скорее приспособление одной из отраслей к новой ситуации, в которой старые пропорции должны быть разрушены. И вот здесь как раз интересно разобраться, во имя чего они разрушаются, и кто от этого выигрывает.

Если говорить о культуре, то радикальное отличие нашей эпохи от большинства предыдущих – невероятно возросший объем информации. Сегодня даже ученый, не говоря уже об обывателе, к сожалению, превращается в потребителя готовых моделей информации, некритически их усваивая. Произошла подмена свободы воли свободой выбора, подмена творчески-жертвенной воли – «квази-свободой», в которой, даже трудясь, человек паразитически приобретает великие дары творцов-изобретателей прошлого, не будучи способным оценить эти дары и глубоко осознать их смысл.

Три банки Кока-колы с олимпийской символикой

Современный человек не может повторить вслед за Бернардом Шартрским: «Мы как карлики на плечах великанов, и поэтому можем видеть больше и дальше их». Современный потребитель может быть уподоблен паразиту-насекомому, которое, присосавшись к телу великана (великой духовной и научной культуры прошлого), не способно видеть ничего дальше собственного носа, и потребляет соки культуры лишь крохотными дозами – в меру своего мизерного масштаба. Увеличение удельного веса потребителей и прекращение расширенного воспроизводства интеллектуалов, создающего среду и питательную почву для новых творческих гениев, неминуемо должно привести к скатыванию на более низкие ступени развития.

Чтобы дать оптимистический прогноз, необходимо утвердить новую модель развития. А существующая модель развития «глобальной цивилизации» ведет нас в противоположном направлении.

Имеет ли смысл говорить о формировании более продвинутого антропологического типа? Духовная сущность человека за 2000 лет после Пришествия Христа не сделала вперед ни шага. Если же судить не по высшим образцам культуры, а по среднему уровню – то, пожалуй, можно говорить и о деградации.

Сегодня речь идет о том, что человек может добровольно отказаться от человеческой сущности. Ради чего? Ради продления срока жизни и смягчения ее «болезненности»? Ради продления молодости? Ради безопасности и тотальной прозрачности, описанных в антиутопии Дэйва Эггерса «Сфера»? Ради иллюзорной виртуальной полноты жизни? Все это очень тревожные, если не страшные, вопросы эпохи.

К.С. Петров-Водкин, Богоматерь Умиление злых сердец, фрагмент, 1915 г.

3.

Р.Н.: В настоящее время наряду с другими государствами Россия проходит зону турбулентности. Большие издержки и потери, очевидно, соответствуют, в том числе, ее географическому и природному масштабу. Пример – 2008-2009 годах, когда по макроэкономическим показателям мы выскочили за пределы второй сотни пострадавших государств. Однако именно в сфере культуры у России могут быть свои нераскрытые возможности – «неприкосновенный запас», благодаря мощному историко-культурному фундаменту, многовековому наследию, потенциалу идентичности, особенностям психоисторического типа... Что именно из нашего духовного и материального наследия может быть положено в основание возникающей общемировой социокультурной реальности?

В.А.: Скорее всего, не Запад, который заблудился в «постиндустриальном» зазеркалье, а другие цивилизации могут сегодня оказаться на высоте задач времени. В целом я вижу две магистральных альтернативы: либо человечество примет программу, близкую русскому космизму с его предельно высокими духовными целями, мотивирующими технологическое и личностное развитие (сверхиндустриализм), либо все-таки мы не сумеем преодолеть энергию «постиндустриализма» и произойдет мутация человеческого существа в направлении биороботов или зверолюдей с мощным рацио. Прогресс личности будет подменен прогрессом информационных технологий, мир механического количества, мир цифры, мир «цим-цум» поглотит мир реальных символов и реальных имен. Возникнут касты, и большинство человечества будет заперто в некоем суррогатном духовном пространстве со стереотипными потребностями и ориентирами жизни.

Поющий японский робот HRP-4

В провозвестниках трансгуманизма поражает их убогий уровень понимания человека как машиноподобной сущности, а разума как всего лишь «носителя» информации – фактически они скатываются к вульгарному материализму. Отсюда и такие странноватые пророчества как у Роберта Курцвейла – о создании нанотехнологической «вечной разумной машины», более совершенной, чем произведения Творца.

Опыт СССР показал: в принципе возможно не спонтанное, а целерациональное воспитание поколений в ориентации на высшие культурные образцы. Если авангард и постмодерн возникли как «надрыв» старого инерционного движения культуры, то целенаправленное воспитание должно привести, как ни странно, к более уравновешенным формам культуры. К своего рода неоклассицизму, монументальности и фундаментальности культурных решений. Будущее не за дальнейшим почкованием субкультур, не за расщеплением на массовую и элитарную формы культуры, а за обаянием Большого имперского стиля.

Однако, говоря о космизме, я имею в виду не буквальную рецепцию этих идей в XXI веке, а определенный синтез. У России есть мощный пласт социалистического опыта (не только советского, но и народного, общинно-артельного) – он должен быть соединен с православием, идеалами национальной и цивилизационной суверенности, с ценностями традиционной семьи. В общем, это могло бы быть нечто близкое социализму, но не революционному, разрушительному, а органичному. Такую модель Россия могла бы предложить и другим цивилизациям.

К.С. Петров-Водкин, Купание красного коня, 1912 г.

4.

Р.Н.: Насколько универсален отечественный опыт? Какова возможная сфера нашего социокультурного влияния – страны Евразийского союза, Европа/Азия, весь мир? Сможет ли Россия стать флагманом разворачивающихся антиглобализационных процессов?

В.А.: У России есть потенциал для предъявления альтернативной мировой повестки. Более того, сегодня этого от России ждут. Однако нам нужно не только изучить и репрезентировать наш старый очень ценный метод гармоничного сосуществования народов, религий и укладов в России, применявшийся в течение многих столетий, но и предложить новый проект «общего дела». Без проекта будущего у нас не получится построить убедительную модель – такова особенность русской культуры, русской ментальности. А если проект общего дела и лучшего будущего будет сформулирован, наши преимущества огромны. Сегодня имеет смысл говорить о формировании союза цивилизаций вокруг вектора, противоположного западному – сохранение и перерастание в высшее качество ценностей человека, традиции, развития, плоды которого достаются всем народам. Это должна быть модель, направленная против расчеловечивания, против социальной энтропии, против ползучего неоколониализма и неэквивалентного обмена между странами.

Фенг Менгбо, инсталяция. Сцены для нового наследия, 2008 г.

5.

Р.Н.: В эпоху распространения такого состояния, как «мировойна»/«войномир», развития практики гибридных войн, когда, по сути, нет ни локализованного театра военных действий, ни четкой линии фронта, историко-культурное наследие, даже в странах, остающихся за пределами непосредственных боевых соприкосновений, оказываются в зоне риска, или, лучше сказать, «рискогенной неопределенности». Каковы могли бы быть культуро- и градозащитные стратегии, позволяющие минимизировать, если не исключить потенциальный ущерб?

В.А.: Надеюсь, мы с вами единомышленники в том, что культура должна пониматься не в зауженном плане – не как какая-то отдельная “сфера жизни”, или часть “надстройки”, которая вторична по отношению к “базису” и т.п. Культура – это средоточие духовной жизни народа, цивилизации, и в этой сердцевине рождаются все идейные и духовные посылы, которые затем транслируются и в политику, и в экономику. Главное в культуре – это оснащение человека и общества идеальными органами, навыками, умениями. Это означает, что в культуре заложены огромные скрытые возможности, которые хранятся в традиции и при определенных условиях должны «распаковываться».

Брошенная деревня Пегрема. Уницкая губа Онежского озера

Главной жертвой холодной войны против России до 1991 года и гибридной информационно-финансовой войны против неё же после 1991 года, стали не памятники культуры, не библиотечные и архивные фонды (хотя потери, безусловно, есть и они очень печальны). Главной жертвой стал российский человек, в особенности современный наш молодой человек, подросток и ребенок, который вынужден возрастать и социализироваться в контексте полуразрушенной системы образования и полностью разрушенной системы воспитания. Утрачен передовой научный тезаурус – 30 лет назад русский язык давал нашему дипломнику возможность овладеть богатством мировой науки и культуры в их высших образцах, в самых свежих трактовках.

Вот где основной урон нашей культуры, он же урон и нашей цивилизации. Главным направлением для государства и общества должно стать восстановление передовых систем академической науки и образования, восстановление репутации интеллекта как движущей силы и наиболее драгоценной части общества. Только так мы сумеем подключить наши богатейшие фундаментальные слои культуры к современности, в дела реального созидания и реальной борьбы за будущее.

Перриш Грэйдон Террор и трагедия 11 сентября, 2006 г.

Мы не вправе свести культуру к пассивно-охранительной ипостаси. Мы сумеем отстоять свое наследие, обосновать необходимость вложений и инвестиций в сохранение материальных артефактов высокой культуры прошлого только при одном условии – динамичном развитии культуры в настоящем. А это подразумевает очень многое, и далеко выходит за «ведомственные» и отраслевые рамки.

6.

Р.Н.: Проекцией неолиберальной макроэкономической доктрины на систему расселения оказывается обезлюживание пространств страны, деградация и исчезновение средних и малых городов, сельских поселений. Вместе с ними по всей России ветшают и разрушаются сотни и тысячи памятников истории и культуры. Что делать, к примеру, если поселение по факту опустело, а храм, входящий, либо не входящий, в реестр памятников, приходит в упадок? Оставить как есть, вкладываться в консервацию, переносить в музеи под открытым небом, которые появились и получили распространение в последние десятилетия?

В.А.: В некоторых случаях нужна «принудительная» консервация – просто потому, что иначе эту красоту не получается сохранить. Но это не системное решение, а решение в стиле «ручного управления». Системное решение – конечно же, в другом: в деурбанизации, расформировании гигаполисов, в новом усадебном расселении страны. Причем на этот раз деурбанизация будет означать не деиндустриализацию, а напротив реиндустриализацию, соединенную с акцентом на развитии наукоемких технологий. Люди, вернувшиеся к земле, будут ценить архитектурный и природный ландшафт того места, которое изберут для жизни своей и своих детей, где будут вести свое дело и участвовать в большом проекте. Но даже и там роль государства останется значительной. А в запустевших и запущенных местах сохранить наследие может только и исключительно государство.

Будущее России за малыми поселениями

7.

Р.Н.: Проект Министерства культуры РФ «Россия. Наследие» нацелен на охрану историко-культурного наследия, но выходит далеко за рамки узкоспециальной проблематики. Ваше отношение к такому широкому – неспециализированному – взгляду на мир и место в нем нашей страны. Насколько это соответствует, во-первых, моменту, а во-вторых, архетипам всеотзывчивости и полифоничности русской культуры?

В.А.: Сегодня Министерство культуры идет в авангарде идеологического строительства – я имею в виду формирование пусть не государственной, но, скажем так, национальной идеологии, мировоззренческого консенсуса, вокруг которого нация станет строить свою жизнь. Это крайне важно в условиях мирового гуманитарного кризиса. Как ни странно, этот кризис – наш шанс. Потому что на его фоне мы более рельефно видим то ценное в отечественной культуре, от чего нас отваживали, и что мы теперь заново учимся ценить.

Поделиться: