Александр Иулианович Рукавишников
Александр Иулианович Рукавишников
Народный художник Российской Федерации, действительный член Российской академии художеств
Александр Рукавишников. Выбор
Моя Россия
17.02.16 / 09:09

Двойное, тройное гражданство... что не запрещено, то разрешено. Легкое перелетное время. А почему бы и нет: рухнул и лежит смятым уже три десятилетия разделяющий занавес. Мигрируй и мимикрируй, растворяйся в сладких пенатах, расти на чужой ниве, вбрасывай родовое семя в иную почву, относись к России как к банкомату: снял куш, скачал купюру – и доживай свой век в бананово-лимонном далеке. Смачные позволительные времена двойных гражданств, двойных стандартов. И как сохранить в этой мутно толерантной среде завещанное предками, не поддаться на искушение... сохранить себя. Чему же посвятим души прекрасные порывы? Авторы нашей рубрики утверждают: Родина, Отечество, Патриотизм – триада вечных ценностей – всегда в чести, несмотря и вопреки. Она и есть та искомая национальная идея, естественная как дыхание, спасительная как материнское тепло.

Эскиз памятника
Эскиз памятника "Две славянки"
Фото из личного архива

Федор Достоевский у Российской государственной библиотеки, Александр II у храма Христа Спасителя, Сергей Михалков на Поварской, Юрий Никулин на Цветном бульваре, Владимир Высоцкий на Ваганьковском кладбище – работы Александра Рукавишникова знают все. Считается, что он входит в тридцатку лучших скульпторов мира. И, казалось бы, мог выбрать для жизни и творчества любую страну. Но он верен России. В авторском эссе объяснил, почему.

В советские времена, которые сегодня принято ругать, у молодых живописцев и скульпторов в нашей стране было немало преимуществ по сравнению с западными коллегами. Благодаря множеству творческих объединений, например, легко было проехать с командировками всю страну, побывать даже за рубежом. Да и с организацией выставки проблем не было, несмотря на всю уродливость и неповоротливость государственной машины. Я ни тогда, ни сейчас не представлял себе жизни вне России, хотя получал самые заманчивые предложения. Я работал по несколько месяцев, а то и лет в Америке, во Франции, в Италии.

Там мне предоставляли роскошные мастерские, давали личный автомобиль и дом в райском месте. Я же вскоре начинал тосковать по Родине, хотя и понимал, что в любой момент могу вернуться. Это не та тоска Бунина или Бальмонта, понимавших, что оторвались от своих корней навсегда, что не смогут они больше побывать в России. Это просто какое-то внутренне физиологическое жужжание: я хочу обратно. Не буду бить себя кулаком в грудь, и клясться в любви к Родине. Просто скажу, что вне родной земли мне работать трудно. У меня есть дачка в Истринском районе Подмосковья, вернее небольшая избушка. Вот в этой избушке мне лучше всего работается. Делаю там серьезные выставочные вещи. Вдумчиво, не торопясь.

Мне нравится, что все там на своих местах – инструменты, молотки, глина. А если выхожу за порог, - там тоже привычная картинка: лес, косогор, русские просторы. Причем лучше всего мне работалось в России в то трудное время, когда в родной стране нечего было есть, и приходилось из заграничных поездок привозить и макароны, и колбасу. И мне всегда очень жаль тех соотечественников, которые все-таки решают уехать – видимо, у них какой-то другой склад мыслей, духа и души. Вопрос о том, почему я остаюсь верен России, мне постоянно задают западные журналисты. Им сложно понять, что я не могу без Родины, хотя вижу все ее минусы и слабые стороны.

Например, знаю, что революция уничтожила лучших людей, возвеличив безграмотную бедноту, отбросила нашу страну на много лет назад в восприятии искусства и, в частности, скульптуры, по сравнению с Западом. У нас сначала пошел авангард, а потом, в течение лет сорока, памятники представляли собой бюсты солдат и героев соцтруда – различие было только в том, мужчина или женщина. В России на протяжении многих десятилетий была мода на Ленина со Сталиным, теперь – на святых, князей, царей. Скульптура как стояла, так и стоит на месте. Поменялись только темы. То есть кепка и пальто заменились коронами и рясами. Но эта мода мне приятнее, чем та. Ведь для чего делается памятник? Ответ кроется в корне этого слова – «память». Память у нас короткая, поэтому художнику и важно в своих работах зафиксировать ее, напомнить о великих людях прошлого. Несколько лет назад, например, я сделал для Москвы памятник Скобелеву, причем отлил из бронзы за свой счет. Ведь это легендарная фигура в нашей истории, непобедимый, всеми любимый генерал, который так много сделал для Отечества, но вдруг стал несправедливо забыт. Правда, герой пока лежит на складе, хотя это был госзаказ.

Я горжусь тем, что делал памятники великими людям, которые составляют честь и славу нашей стране. Например, Мстиславу Ростроповичу. Это была ответственная задача, потому что я его знал и незадолго до смерти видел его несколько раз. А мои родители дружили с ним домами. Мой отец, Иулиан Рукавишников, лепил и Мстислава Леопольдовича, и его супругу Галину Павловну. Вишневской, кстати, мой памятник супругу понравился. Она даже общалась с ним, когда монумент был еще в глине.

Люди приходят к этим памятникам, несут к ним цветы. И, мне кажется, что именно любовь и уважение к своей истории, благодарность предкам, способны сегодня всех нас объединить и сплотить. В объединении людей, на мой взгляд, и заключается главная сила искусства. Сегодня я делаю скульптуру под названием «Прощание славянок», посвященную российско-украинскому конфликту. Там две девушки растут из одного торса, словно бы этой единый организм, две ветви одного дерева. Их нельзя противопоставлять, нельзя рассуждать, которая лучше, а которая хуже. Восточные славяне занимаются сейчас именно этим, к сожалению. А какая это сила была бы, какое братство, если бы нас не заставили друг друга ненавидеть, не дали бы обмануться?! И все равно, на мой взгляд, объединение рано или поздно произойдет, это неизбежно, к нему и призывает сегодня наша страна, будучи в изоляции.

О важности труда скульптора, о градусе воздействия его работ на общество говорил еще мой дед Митрофан Рукавишников, происходивший из рода нижегородских купцов. Он оставил память о себе строительством великолепных зданий, которые и сегодня являются украшением Нижнего Новгорода, в том числе усадьба Рукавишниковых на Верхневолжской набережной. У деда, кстати, была возможность уехать из страны – загадочным для меня образом он уже после революции попал вольнослушателем на учебу в Рим, на факультет скульптуры, но вернулся в разоренную революцией Россию, где потом долго бедствовал. А Иван – родной брат моего деда – был знаменитым поэтом-имажинистом, о котором в воспоминаниях писали Марина Цветаева и Владислав Ходасевич. Владимир Набоков даже сказал как-то, что состоит в дальнем родстве с Иваном Рукавишниковым. После революции Иван организовал в Москве «Дворец искусств», читал курс стиховедения в Брюсовском литературном институте, а в родном Нижнем Новгороде, в своем бывшем родовом поместье, создал городской музей. Во время Великой Отечественной войны, в 1942 году, после попадания бомбы в здание Большого театра Митрофан Рукавишников вместе со скульптором Сергеем Кольцовым изготовили по собственному проекту фигуры муз. Так что было бы странно, если б я уехал за рубеж от такой великой истории семьи и страны, от такой памяти, от таких предков.

Материал подготовил Феликс Грозданов

Поделиться: