Наталья Олеговна Душкина
Наталья Олеговна Душкина
Профессор МАрхИ, член ICOMOS и DOCOMOMO
О правящих бал девелоперах, градозащитниках как «третьей силе» и высоких стандартах русской реставрационной школы
Позиция
21.02.16 / 23:11

Основные проблемы сохранения наследия, практики реставрации и приспособления в нашей стране. Редакция РН выбрала в качестве эксперта профессора МАрхИ, члена ICOMOS и DOCOMOMO Наталью Олеговну Душкину.

РОССИЯ. НАСЛЕДИЕ: Происходит уплотнение времени. Мы становимся свидетелями очередного маха маятника культуры – это произошло на глазах изу­мленной публики за какие-то пять-семь лет. В 1990–2000-е годы реставрация, так же как и градостроительство с территориальным планированием, находились на периферии профессиональной деятельности – тогда безраздельно господствовали объемное проектирование и интерьер-дизайн. Сегодня реставрация и приспособление, равно как и урбанистика и ландшафтная архитектура, пребывают в центре профессионального и общественного внимания. В то время как архитекторам – а вовсе не местным властям с девелоперами – ставится в вину разрушение и деградация российских городов, развернувшиеся в последние десятилетия.

Первый вопрос – культурфилософский: что, на ваш взгляд стоит за этими метаморфозами?

Н.Душкина: В большой степени за всем этим кроется практический интерес, связанный с выкачиванием денег. И интерес этот глобальный. В России к нему еще не все привыкли. В советские годы власть обладала колоссальным влиянием, однако она не располагала таким внушительным, в том числе и личным, денежным ресурсом, какой имеется теперь.

В мире окончательно произошло изменение системы ценностей, оказалась перевернутой пирамида и ценностей, и смыслов. На ее вершине – деньги, получение прибыли, прямой доход. На это сейчас работают, в том числе, и исторические центры городов. В нашей стране это ощущается особенно остро, поскольку в советское время были иные реалии. Понятия кадастра как такового не существовало в силу отсутствия его денежного измерения. Сейчас владение землей в исторических ядрах городов выходит на первый план. Это относится и к исторической недвижимости, перераспределению собственности – то есть тем самым выдающимся памятникам архитектуры, которые и составляют облик города. Многие объекты из государственных превращаются либо в корпоративные, либо в частные. В историческом центре правят бал девелоперы. В условиях рыночной экономики институты наследия оказываются еще не настолько сильными, чтобы оказывать действенное сопротивление большим деньгам. Законы по охране памятников находятся в противостоянии с Градостроительным кодексом, и на практике баланс между ними часто оказывается трудно достижимым. Считаю преступлением, когда выдающиеся центры исторических городов отдаются на кормление инвесторам и застройщикам. К сожалению, это глобальный процесс, причем мы наблюдаем только его начало – в других странах он зашел достаточно далеко, правда, там институты «наследия» и «права» умеют держать оборону.

Клуб им. Русакова. Архитектор К. Мельников, 1927–1929 гг. Фото 1931 г.

Р.Н. И все же позитивные подвижки в отношении общества к охране наследия налицо. Тем не менее, памятники как гибли, так и гибнут – в столице, в регионах, повсюду. В том числе благодаря известным девелоперским трюкам с возгоранием электропроводки. И ужесточение законодательства пока не помогает. Очевидно, дело в несмелости правоприменительной практики?

Н.Д. Отрадно, что законодательство развивается, приняты важные поправки в 73-й Федеральный закон «Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации» 2002 года, разработаны подзаконные акты. Историческое наследие все больше признается обществом как непреходящая ценность, как бы это ни противоречило тому, о чем только что говорила. Но в этом противоречии, а лучше сказать – диалектике – и заключается специфика современной ситуации. Не перестаю говорить, в унисон с международными доктринами – сохранение есть часть развития.

После реставрации и приспособления под театр Р. Виктюка здание архитектора Мельникова приобрело стеклопакеты, типовые двери, навесной лифт на фасаде и прочее. В результате подлинность страдает

Изменилось отношение к городу. Получила распространение «новая» старая дисциплина – урбанистика. Город стал благоустраиваться. Приводятся в порядок улицы, фасады домов, городской партер. Улучшается состояние архитектурного наследия в центрах городов. Какими бы непрофессиональными не были компании, работающие в области реставрации, с соответствующим контингентом гастарбайтеров, впервые взявших в руки инструменты, тем не менее, в этом процессе, ознаменованном перекосами и утратами, поворот стрелки в сторону понимания очевиден.

Крепнет градозащитное движение, притом по всей России, реально претендуя на то, чтобы стать «третьей силой», к нему прислушиваются. С этим больше нельзя не считаться. Ширится диалог относительно судьбы наследия между властью, профессиональным сообществом и гражданским обществом в целом. В 2015 году заработал замечательный Интернет-портал «Хранители наследия», в Москве была открыта «Школа наследия». Это все – знаки силы.

В то же время имеющиеся законы практически не исполняются. Наследие как разрушали, так и продолжают разрушать, и эти потери на фоне утрат в ХХ веке очень значительны. Установленные штрафы – это не наказание для крупных девелоперских компаний, которые закладывают их в бюджет стройки. Не работает 243-я статья УК РФ, в которой предусмотрено заключение от трех до шести лет за сознательное разрушение объектов культурного наследия. Это создает обстановку полной безнаказанности, чем и пользуются.

Осторожный оптимизм вселяют поправки в Кодекс административных нарушений (КоАП), ужесточающие наказания, которые сейчас поданы на рассмотрение в Госдуму.

Р.Н. Еще вчера расхожие бизнес-схемы ничтоже сумняшеся проецировались на реставрационную практику. Дубовая столярка заменялась пластиковыми стеклопакетами даже в топовых памятниках – к примеру, в мельниковском клубе фабрики «Буревестник» на 3-й Рыбинской улице в Москве. Проехали – или не все так просто, тем более в перспективе вынужденного урезания финансирования и выбора стройматериалов?

Н.Д. В стране сейчас доминируют крупные компании, которые занимаются реставрацией на коммерческой основе. Небольшие реставрационные мастерские с прекрасными мастерами, которые чудом выжили и сохранили свое мастерство, неспособны конкурировать с огромными монстрами. Одна из причин – для того, чтобы быть допущенными к конкурсу или тендеру, необходимо внести крупный денежный залог. У небольших фирм и тем более у отдельных мастеров таких средств просто нет. Вообще, следует признать – реставрация из «миссии», служения наследию постепенно превращается в один из видов коммерческой деятельности, и отсюда много научных и методических проблем. Летом была на Соловецких островах с группой ICOMOS по проверке состояния объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО. Великолепные местные реставраторы, блистательно воссоздававшие Соловецкий монастырь в перестроечное время, сейчас оказались не у дел. На объекты пришли мощные фирмы, нацеленные на вал. А соловецкие реставраторы работают в Европе, они оказались востребованными там. Еще одна проблема: не существует жесткого контроля со стороны органов охраны наследия за тем, что происходит на объектах. Ярчайший пример – Дом Наркомфина в Москве, памятник регионального значения, имеющий мировую славу.

Дом Наркомфина. Архитекторы М. Гинзбург, И. Милинис, 1928–1930 гг.

Н.Д. Собственник, владевший большой частью этого здания, допустил уничтожение подлинной столярки – окна были заменены на стеклопакеты. Тогда же выломан «родной» паркет. Евроремонт убил документальные свидетельства прошлого. Говорить о настоящей, полноценной научной реставрации не приходится. И это происходит не где-то в глуши, а в самом центре Москвы. Причем Департамент культурного наследия знал о происходящем.

Р.Н. Ваша боль – архитектура ХХ века, это не только авангард, но и неоклассика и ар-деко, а также позднесоветский модернизм. Очевидно, мы находимся на полпути – от скепсиса к признанию. То есть на этапе полупризнания?

Н.Д. В Москве, где сосредоточены выдающиеся сооружения ХХ века – и авангард, и так называемая сталинская архитектура 1930–1950-х годов – в абсолютном большинстве по-прежнему имеют статус региональных. Включая постройки К. Мельникова, М. Гинзбурга, И. Голосова и других мастеров с мировой известностью. Например, в прошлом году в поселке «Сокол» снесли дом братьев Весниных, хотя он находился на территории объекта культурного наследия. Хорошо, что хоть дом Мельникова в 2013 году получил статус объекта федерального значения, теперь это наше «общенациональное» достояние, а в перспективе – объект Всемирного значения ЮНЕСКО.

На самом деле, пропасть между известностью, значением, ценностью памятника и реальными механизмами охраны в нашей стране мало сократилась. Это касается и московского метро. Красивейшие станции с мировой славой имеют региональный статус, да и то из пяти десятков исторических станций только 12 признаны таковыми. Еще 33 станции – выявленные памятники с 2007 года, пребывающие с точки зрения законодательства в подвешенном состоянии. На станциях, которые не являются и нескоро станут памятниками, вовсю идет реконструкция. В принципе не работает авторское право, живых архитекторов-авторов никто ни о чем не спрашивает.

Прошло десять лет после крупной конференции «Наследие в опасности. Сохранение архитектуры ХХ века и Всемирное наследие», проходившей в Москве в 2006 году под патронатом международных организаций и столичных властей. Была принята «Московская декларация о сохранении культурного наследия ХХ века», в которой прозвучало почти требование о необходимости включения отечественных памятников прошлого века в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Но практически ничего не сдвинулось с мертвой точки за десять лет. От России в этот мировой пантеон не было включено ни одной постройки авангарда, ни одного выдающегося инженерного сооружения руки того же В. Шухова. В предварительном списке кандидатов от России ХХ век представлен храмом Христа Спасителя (выявленный памятник, хотя не прошло 40 лет с момента строительства) и ансамблем на Мамаевом кургане в Волгограде. У России нет желания продвигать свое выдающееся наследие ХХ века.

Но реставрационные работы идут на ряде объектов. Вышел из руин Бахметьевский гараж К. Мельникова – с достаточно сильной утратой подлинности. Равно как и клуб Русакова, который отдан театру Виктюка. Дом-коммуна И. Николаева и здание Центросоюза Ле Корбюзье получили национальную премию, при этом лишившись ряда подлинных элементов и значительной части материальной субстанции.

Недавно происходила номинация объек­тов Корбюзье в список Всемирного наследия. Это серия построек, представленная семью странами – без России. После того как один из крупнейших экспертов по архитектуре ХХ века Ж.-Л. Коэн воочию ознакомился с реставрацией здания Центросоюза, он был вынужден констатировать, что теперь надо забыть о возможности включении комплекса в список Всемирного наследия. Был поражен обилием стеклопакетов, дизайном типовых дверей, их колористикой, не имеющих ничего общего с Корбюзье. И это перечеркивает успехи, достигнутые в реставрации центральных пространств в интерьере.

Гостиница «Ленинградская». Архитекторы Л. Поляков, А. Борецкий, 1953 г.

Гостиница «Ленинградская». Архитекторы Л. Поляков, А. Борецкий, 1953 г.

Р.Н. Расхожим является представление о том, что западная реставрационная практика скорее тяготеет к консервационным методикам, тогда как российская – к восстановительно-воссоздательным. Исключение в лице отечественной северо-западной школы лишь подтверждает правило. Это привычно объясняется состоянием многих памятников, особенностями климата, нашими безответственностью и мздоимством и пр. Ваш взгляд на эту проблему.

Н.Д. Важнейшим критерием ценности памятника была, есть и остается подлинность. Если часть памятника утрачена, снижается его культурная и историческая ценность. Когда памятник разрушен, а на его месте построен «точно такой же» – это уже не памятник, а муляж, современная постройка.

Существует такое понятие, как «фрагментарная реконструкция». У нас чаще говорят – «фрагментарное воссоздание». В теории это предполагает использование исторического материала или идентичного ему, например, старого, а не современного кирпича. И уж никак не бетона, цементных обмазок, которые сейчас применяются на памятниках, не говоря уже о пенопластовой лепнине и т.д. Недобросовестность приводит к недолговечности объектов. Мы видим это на примере зданий, восстановленных или построенных в лужковские времена, хотя бы по отваливающейся штукатурке, многочисленным трещинам. Другой яркий пример – Михайловский Златоверхий и Успенский соборы в Киеве. Прошло десять лет с момента полного воссоздания, а они уже требуют капитального ремонта.

Единственный выход в этой ситуации – сохранение и восстановление высоких стандартов профессиональной культуры русской реставрационной школы. В этом наши и международные требования сходятся.

Р.Н. Есть такая дисциплина – экономика консервации, которая на Западе активно развивается на протяжении десятилетий. В ICOMOS имеется даже одноименный научный комитет. В последнее время и у нас появляется все больше публикаций на данную тему. С выходами в реальную практику дело обстоит не в пример хуже. Что делать?

Н.Д. Экономика консервации – один из замечательных инструментов поддержания историко-культурного наследия – у нас слабо или недостаточно развита. Азбука отношения к наследию с точки зрения его экономической ценности – практически терра инкогнита в массовом сознании. Хотя знаменитая книга Д. Рипкемы «Экономика исторического наследия» была опубликована на русском лет десять назад. Правда, это направление стало постепенно развиваться усилиями ряда специалистов. Министерством культуры создано специальное «Агентство по управлению и использованию памятников истории и культуры» (АУИПИК), которое принимает на баланс, поддерживает и реставрирует памятники, приспосабливает к современной функции. В прошлом году проходила конференция, на которой по приглашению агентства выступал сам легендарный Рипкема. Вообще подвижки, которые произошли в последние два-три года, должны внушать оптимизм.

Р.Н. Еще десятилетие назад, в рамках упомянутой вами международной конференции «Heritage at risk» вы били в набат – на памятниках культуры реставраторы все чаще уступали место «чистым» архитекторам с незамутненным взглядом на судьбы наследия. Это ваши слова – «профессия реставратора находится под угрозой». В настоящее время множатся случаи, когда практикующие архитекторы переходят из бедствующих проектных в воспрянувшие реставрационные организации. Извините за шутливый тон: ваша душенька довольна?

Н.Д. В качестве громкого государственного заказа должна прозвучать необходимость воспроизводства реставрационных кадров. В противном случае наследие будет оставаться в зоне риска, а архитекторы и строители будут по-прежнему наводнять реставрационную отрасль, восполняя образующийся вакуум. Важно также готовить инженеров в области реставрации, со знанием специфики материалов, конструкций, фундаментов.

Р.Н. Вы тогда же декларировали, что в мире есть такая специализация – архитектор, работающий с наследием и на наследие. Который располагает историко-культурным бэкграундом, знает соответствующие юридические и этические нормы, содержание международных хартий по охране наследия и т. п. Не реставратор по образованию, но с пиететом относящийся к исторической ткани города, не носящийся с собственным творческим «я» как с писаной торбой. А. Скокан называет это градостроительной вежливостью, или urbanite. Что-либо изменилось с тех пор?

Проект реставрации и приспособления флигеля «Руина» Музея архитектуры им. А.В. Щусева. АБ «Рождественка», архитектор Н. Тютчева, 2012–2014 гг. Окончание реставрационных работ запланировано на октябрь 2016 г.

Н.Д. В недостаточной степени. Архитектор, работающий с наследием – редкий пример на нашей ниве. Я могу назвать несколько имен, например, Н. Тютчевой, которая тонко чувствует, что такое глубина времени, патина, историческая субстанция. Чувством исторического пространства, материи обладает Ю. Григорян, архитектор высокой профессиональной культуры. Нельзя не вспомнить Е. Асса и И. Уткина – людей, которые скорее откажутся от работы на объекте, если она предполагает уничтожение исторической среды. Однако подавляющее большинство архитекторов – приверженцы «креативного», «новаторского» подхода к архитектуре. Один из примеров такого отношения – недавний варварский снос бассейна в Лужниках, одного из изящнейших объектов архитектора А. Власова, который не имел охранного статуса.

Р.Н. Будущее – культурного наследия в том числе – связано с тем, чему и как учат в российских архитектурных и художественных вузах. Вы постоянно сигнализируете о пробелах в знаниях современных студентов по части принципов отношения к наследию, богатого международного опыта, необходимости расширения и углубления цикла историко-архитектурных и градостроительных дисциплин. Прогресс наблюдается?

Н.Д. В МАрхИ общий уровень преподавания исторических дисциплин хорошо поддерживается. По-прежнему не хватает трансляции корпуса знаний по «наследию» архитекторам всех специальностей. Подготовка реставраторов проседает – если вспоминать кафедру Реставрации и реконструкции, когда там работали С. Подьяпольский, Ю. Ранинский, Л. Андреев, она выпускала до 25 дипломников в год, специализирующихся именно на реставрации. Это был ее золотой век. Сейчас – максимум пять. Нет, студентов там обучается достаточно, но все они специализируются на реконструкции исторической среды, а не на реставрации. Мало студентов-реставраторов – и мало преподавателей. Уходящая натура – при том что разворачивающийся консервативный поворот обратил власть, общество, профессию лицом к наследию – духовному и материальному.

Поделиться: