Валентин Курбатов
Валентин Курбатов
Лауреат премии «Хранители наследия – 2010»
Язык как клятва и присяга!
Проблема
18.10.17 / 09:09

С улыбкой вспомнил, как уже много лет назад писал об архитекторе Воронихине, и неожиданно для меня на полях общеизвестного «архитектура – застывшая музыка» сказалось «архитектура – застывшая идеология». Писал-то о Петровской поре без всякой задней мысли, а чуткий читатель вдруг хмыкнул: «Всё дерзости говорите! Хотите Москву хрущевками укорить?» И я смутился.

А тут недавно собрался на Совет при Президенте Российской Федерации по культуре и искусству, посвященный проблемам русского языка, и опять увидел, как связаны между собой далекие искусства. И вновь матушка-архитектура первой торопится сказать о двух крылах нынешнего сознания и языка. Увидишь Кремль с Иваном Великим и Оружейной палатой, «почиющих властителей России» в Архангельском соборе и почиющего в Мавзолее вождя, услышишь небесный глагол Успенского собора, эхо коронационных торжеств и имперских рескриптов, вздохнешь посвободнее – вот она, зримая, укрепляющая сердце традиция, – и сам на минуту станешь увереннее и тверже.

А чуть отойдешь в сторону – и уже почти из любого угла Москвы увидишь вавилонский кристалл Сити, нечаянную (или чаянную?) цитату Гонконга или Манхэттена, где в мертвой красоте не идут дожди, не летают птицы и уж тем более – шестикрылые серафимы. Там царствуют брокеры и дилеры, риэлторы и дистрибьюторы, менеджеры и мерчандайзеры, спичрайтеры и омбудсмены…

А это ведь не просто чужие слова, это чужой способ мысли и существования, это перевод родного сознания в офшорную зону. Там не души, там деньги «смотрят с высоты на ими брошенное тело». Для них там, в мертвом стеклянном поднебесье, земля внизу – не Родина, а «товар – деньги – товар». Головы Сити и Кремля повернуты, как в нашем несчастном гербе, в разные стороны мимо человека. Как, бывало, в наших газетах писали: «Два мира – две судьбы». Только тогда это было о нас и о них, а теперь – о нас и о нас, но как о них и о них…

И язык забился, как та же мертвая гербовая птица, не зная, куда лететь на онемевших крыльях. А разрешение, а выход мнятся тоже в архитектурной метафоре: в диалоге византийского храма Христа Спасителя и аскетического конструктивизма Государственной думы, в их взаимном слышании земли и неба, слова и Слова, Закона и Благодати. Повернутся они друг к другу – и тогда надо будет не говорить о языке, а просто говорить на нем, жить в его материнских объятиях, в его отцовской требовательности. Зря, что ли, мы учили в школе тургеневские слова о «великом, могучем, правдивом и свободном русском языке», спасавшем нас «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах» нашей Родины? Спасет он нас и сейчас, если русский писатель примет вызов времени и ответит ему с должным мужеством пушкинской и толстовской выучки. Последним еще совсем недавно этот вызов принимал Валентин Григорьевич Распутин, чье слово всё горит и обязывает:

«Столько развелось ходов, украшенных патриотической символикой, гремящих правильными речами и обещающих скорые результаты, что ими легко соблазниться, еще легче в случае разочарования из одного хода перебраться в другой, затем третий и, теряя порывы и годы, ни к чему не прийти. И сдаться на милость исчужа заведенной жизни. Но когда звучит в тебе русское слово, издалека-далёко доносящее родство всех, кто творил его и им говорил; когда… содержится оно в тебе в необходимой полноте, всему-всему на свете зная подлинную цену;… когда есть в тебе это всемогущее родное слово рядом с сердцем и душой… – вот тогда ошибиться нельзя. Оно, это слово, сильнее гимна и флага, клятвы и обета; с древнейших времен оно само по себе непорушимая клятва и присяга…»

Вот так – клятва и присяга! Как в роковые дни Блокады, когда Ахматова за всех нас обещала сохранить русскую речь, Великое русское слово. Слава Богу, мы, хоть и припозднившись, услышали опасность, грозящую языку, и теперь дело за нами, за исполнением русской присяги родному слову перед Небесной красотой Кремля, а не перед заемным светом Сити.

Поделиться: