Касим-наме
Град
24.02.16 / 19:07

Эссе Игоря Михайлова.

Касимов – сказка тысячи
и одной ночи!
Мало кто видит, мало, кто знает.
Но у кого есть глаза
да увидят!

В Касимове улица Советская сияет гирляндами, как начищенный самовар.

На Карла Либнехта напоминающий не очень трезвого прохожего, домишко. Облупленный и какой-то стушевавшийся. На двери объявление: «Требуется швея»!

Город жив, хотя и удален от центров, как от своей истории, зарылся где-то в мещерских лесах, ушел в снег по самые уши.

Тот ли это Городец Мещерский, который упоминается в летописях с 1152 года, либо Новый Низовой Город, просуществовавший до 1471 года или вотчина татарских царевичей Касима и Якуба? Или это - место ссылки последней правительницы Казанского ханства Сююмбике, котел, в котором смешалась мордва, мещера, мурома, татарва, словом типично русский коктейль? Или все это примерещилось, пригрезилось?

Касимов, открой личико!

Отсутствующая на фабрике швея в сатиновом халате с татарским разрезом глаз и халой на голове прядет суровую нить судьбы.

Улица Соборная, фото начала XIX в. (ныне Кокорева)

Улица Соборная, фото начала XIX в. (ныне Кокорева)

История вроде бы продолжается. Но в этом нету такой уж определенности, как в протоколе дорожного полицейского или прейскуранте буфета при гостинице. Светящиеся точки ночных гирлянд по над стенами напоминают взлетную полосу аэродрома. Касимов витает в облаках, но иногда он приземляется и превращается вот в этот маленький городок из снега и льда.

Улица Советская, протрезвев от дождя и ночного угара, по утру приходит в себя, но не сразу. Фасад двухэтажного здания с мезонином, словно чистый лист бумаги, но слегка помят жизненными невзгодами.
Как и в жизни. Казанский хан Махмутек сделал «козью морду» двум своим братьям, Якубу и Касиму, а Всилий Темный им «улыбнулся».

И Городец Мещерский «закосил» под татарского царевича. Но не надолго.

Все встает на свои места. Хрусталик, промытый дождем со снегом, находит правильный фокус: Касимов скорее жив, чем мертв.

И даже более, чем жив. На улице, на которой столь прочно обосновалась власть советска, изрядное количество магазинов женского нижнего белья.

А в 1920-м здесь в двухэтажном домике на улице все того же Либнехта по соседству с так и не отыскавшейся швеей останавливался Пастернак. Табличка свидетельствует:

«В этом доме летом 1920 года жил российский писатель и поэт, лауреат Нобелевской премии, автор известного романа «Доктор Живаго» Борис Леонидович Пастернак».

Сказка тысячи и одной ночи! Касимов – вполне соответствует. Провинциальные шехерезады с татарским разрезом глаз в изобилии наличествуют в станционных буфетах и магазинах «Продукты». Но здесь снимал Гайдай своего «Инкогнито из Петербурга».

А поэтому природа Касимова двойственная. Он непонятно в каком измерении. Там, где русское средневековье или здесь, во время оно? Однако, самое главное, что пропавший без вести в Рязанской области, на перепутье дорог и рек, веков и забытья, литературы и вымысла Касимов, совсем не потерян для жизни.

Вон там, над головами прохожих парит «грация» с крылышками, соблазнительно выставив напоказ пышные бедра. Какой ни есть, а все ж – ангел. Рождественский, торжественный, радостный, словно возглас дьякона:

- С нами Бог!

С нами, конечно. А то с кем же? И аллах с нами. Здесь же, неподалеку, на Площади Победы, утопшей в снежной вате, в белой, словно сон, мечети XV века с дежурным полумесяцем. Или в еще одной, более крупной, красного кирпича, возле татарского кладбища.

А Бог почил на деревянной фигурке Николы (у него в правой руке меч, а в другой церковь) в Вознесенском храме, на площади (бывшей соборной), вестимо, советской.

Рождество. Город от колокольного звона расколот, словно дорогая супница мейсенского фарфора. Храм из кирпича нежно розового цвета. Сам Архимандрит - розовощекий, молодой, здоровый. С высокой митрой. Когда он возвышается храмовой громадой над только что расстеленной ковровой дорожкой, появляется ощущение, что он взял власть из рук дряхлеющих попиков. Скромные попики с жиденькими бородками покорные и смиренные стоят по сторонам ковровой дорожки. Архимандрит поет сладковатым тенорком. Хорошо поет, и молодые прихожанки млеют.

И на следующий день город занесен снегом и дождиком, словно с сверху присыпали крупной солью в кастрюлю с варенной картохой. Бродить по улочкам, разбегающимся разные стороны, как тараканы - значит утопать в каше.

Желтоватые торговые ряды возле спуска к Оке давненько пришли в упадок и больше оттуда, видимо, не намерены возвращаться. Дорические колонны, как могут, скрывают мерзость запустения.
Набережная продлевает и отодвигают городскую панораму за горизонт. Мерзость запустения рассеивается вдали. Или компенсируется радушием горожан, простодушных даже в своем надувательстве.

Обманывают, но не по-московски, а, как дети. Таксист с поцарапанным лицом, как будто еще вчера тормозил им о городские тротуары, вместо положенных по таксе 70 целковых берет 250. Понятное дело: для поправки здоровья. Его голосок чуть хрипловат, словно притушенный звук магнитофона. Страшно подумать, что будет, если звук включить на полный. Поправляйся, сердечный.

В Рождество все прощается. Не мной, а тем попиком, который молится со всем миром и поминает души усопших сладким тенорком!

Неподалеку от торговых рядов, пришедших в негодность, как будто Христос выгонял торгашей именно в Касимове, на пригорке - маленький, светлый, но такой намоленный храм Николы, что хочется поселиться в нем и никуда не высовывать нос. Особливо, когда дождик барабанит по окнам тревожную дробь, как в цирке, когда гимнаст, повиснув вниз головой под куполом, уже готов стремглав упасть на арену. Хочется служить при церквушке попиком с жидкой косицей, петь громовым басом «Миром Господу помолимся» и пить водочку под квашенный огурчик.

И как тут не злоупотребить, если у Николы имеется даже своя «Тайная вечеря», копия Леонардо? Иуда угадывается легко, он держит мешочек с тридцатью серебряниками. Но тоже какой-то такой свой, домашний, как кот на лавочке. Наверное, из Касимова…

Поделиться: