Автор: Игорь Михайлов
Из Ярика
Град
04.08.16 / 05:05
…Я начал жизнь свою в Ярославле сначала, с вокзала, с толчеи на перроне, с автобусной давки, с общаги. Я смешался с ярославцами, мы стали одним с ними тестом, чтобы из нас можно было выпечь хлеб с хрустящей корочкой. Так и должно быть. Ведь и Ярослав, еще до того, как стать Мудрым, зарубив эту несчастную медведицу на слиянии Волги и Которосли в Ильин день, начинал с нуля. Вышел из Ростова, зачем не зная сам, а заложил новый город, который назвал своими именем. А мы, его потомки, чем хуже или лучше?

Сегодня, как в тургеневском романе, лето. Сияют, словно начищенный самовар, купола церквей. Небо синее, как в туристическом буклете. И я иду себе, не торопясь, к церкви Ильи Пророка по улице Рождественской – Нахимсона.

Иду и размышляю: почему меня так тянет в этот купеческий рай с майоликой на стенах, белыми, словно взбитые сливки, церквями, перпендикулярными улицами, упитанной Волгой и белыми пароходами, важно проплывающими мимо в неведомую даль?

А ведь нечего тут и думать! Раз хорошо, иди, не думая. Пусть какой-нибудь там Спиноза и думает!

О пяти главах Илья Пророк с шатровой колокольней впускает меня с третьего раза. До этого он, словно не доверяя мне, был закрыт. Наверное, мой пульс еще не достаточно часто бился при виде бледных стен Спасо-Преображенского собора и Знаменской надвратной церкви. И фреска над парадным входом с Иисусом, благословляющим учеников, не вызывала во мне должного благоговения.

Но, Илья, сердце уже дрогнуло, подалось вечерней летней истоме. И вот я под сводами русского космоса: оратаи, ратоборцы, успение, рождество, царские врата. Осыпающаяся позолота прошлого. И эти прямые улочки, двухэтажные домики и волшебная майолика, превращающая обыкновенное окно в сказочный храм, уже сделали свое дело. Меня уже не надо убеждать в очевидном. Меня можно уже брать голыми руками! Как это однажды пытался сделать один ярославский поэт. В ответ на мою неосторожную шутку насчет колонн Паладио у волковского театра, он гордо заявил:

- Какой, блин, Палладио, Ярославль – самый русский город!

Вот! Об этом я думал, это-то слово я и искал в общаге, едва появившись, словно родившись, из этой общажной тьмы!

Я, помнится, пробирался в кромешной тьме к умывальнику, в котором света вообще как ни бывало, зато по середине стояла, как праздник, большая стеклянная банка с окурками, меня благословили по мордасам чьи-то влажные кальсоны. Влажные и большие, как знамя. Это были некие коллективные кальсоны всех общежитий. Знамя быта, покровительство, посвящение в рыцари этого быта и духа.

Мое посвящение произошло совсем не просто, меня словно испытывали на вшивость. Я все время спотыкался о какие-то ведра, натыкался на кастрюли, нащупывал и открывал двери натруженным от мыслей, как у Спинозы, лбом. И каждый раз от соприкосновения с высоким, с останками очага культуры, сыпались искры из глаз и освещали дорогу во тьме лет.

И я тут же, очередной раз врезавшись в тумбочку или чью-то задницу, вспомнил, как тридцать лет тому назад я поступал в волковский театральный институт и с треском провалился.

Вернее, не было никакого треска. Не было даже попытки – потревожить пыльный покой коридора, ведущего в приемную. Я даже первого тура не прошел. Предо мной сидел старец, напоминающий Вия, меня о чем-то спросили, и я подавился собственным страхом.

Палладио дал мне пинка под зад. А ведь я мог быть вполне себе ярославским, и даже в этом очаге очаге культуры быть не гостем, а хозяином, как князь Игорь в стане у Кончака!

Может судьба, сыграла со мной в сослагательное наклонение, которого нет, но могло бы быть...

И где я сейчас? И что это: чужая кухня или чужая жизнь? Общага или то прошедшее, но не законченное время?

Не важно! Главное, выйти к свету? Главное, в конце концов, куда-нибудь да выйти. А к свету, туалету, или на Волгу, где Чарльз-стон раздается, не так уж и важно.

Сам процесс познания - куда важнее. Он не может быть легким и беззаботным. Это вам не тили-тили, трали-вали, а постижение самого себя. Этот непростой путь, просто обязан быть болезненным и где-то даже неприятным. Зато потом, потом… потом будет легче, должно быть легче. Не может не быть легче?!

Ведь все же это – древний лабиринт, по которому можно бродить, открывая новые, доселе неизведанные уголки русской истории, жизни и души. Своей и чужой.

И дело даже не в том, что в Ярославле по преданию формировалось ополчение Минина и Пожарского, а вороватый Мусин-Пушкин здесь якобы нашел рукопись «Слово о полку Игореве». А в том, что здоровая мудрость Ярослава, словно бы защищает этот благословенный уголок от мерзости запустения.

Ярославль – русский по простоте своей душевной. По своей неторопливой поступи, стати и даже глупости, когда гостиницу: серый невзрачный бункер, построенный к тысячелетию города, - называют именем святого Георгия.
Здесь, словно эхо из прошлого, каждое имя окликает новую страницу, и тени от двухэтажных старинных зданий - мягкие и плавные, как на полотнах передвижников, а в названиях районов и улиц радостное и живое дыхание, словно корова надышала большими и теплыми губами из хлева: Телищево, Хомутово, Дядьково, Шпальная улица, Коровники, Яргрес.

И даже эта бестия Нахимсон, - словно заповедная тропа из прошлого. По этим названиям, как по линиям на ладони, можно предсказывать судьбу: что было, что будет.

К примеру, Семен Нахимсон в свое время служил председателем Ярославского губисполкома, тут же его во время восстания зарубили шашками в гостинице Бристоль. Видимо, лучшего способа увековечить его заслуги не нашли. Но имя уже прозвучало, как тревожный набат в ночи. Причем, так громко, что даже станцию метро в Питере чуть было не назвали именем Нахимсона!

Нахимсон – это торжествующая музыка революции, грохочущая литаврами, как будто я - ведрами в туалете и сметающая все на своем неисповедимом пути.

Нахимсон – сон, сом, упрятавший свою бородатую морду в ил.
Кстати, за год до того, как его искромсали в винегрет, на Нахимсона пало подозрение в утаивании денег. Злополучного Нахимсона посадили, правда, почему-то в Рыбинске, но потом все же выпустили с формулировкой: «Дело прекратить и всецело реабилитировать незапятнанную революционную честь товарища С. М. Нахимсона от каких бы то ни было злостных клеветнических нападков».

Поэтому убрать из Ярославля Нахимсона - все равно наплевать в душу. Обидеть ребенка и не дать нищему-попрошайке заслуженный червонец.
Яргрес – это слово способно нарезать колечками, словно краковскую колбасу, тех скептиков, которые еще не прониклись духом Ярославля.
Однажды, когда я не проникся ярославским вольным духом, мой знакомый ярославский поэт Олег Жигало читал мне до трех часов ночи свои замечательные стихи.

Я засыпал, просыпался, опять засыпал, а он все читал и читал.

Из потёмков его памяти всплывали, как рыба-сом, Высоцкий, Солженицын грозил кому-то крючковатым пальцем, взывая к гражданской совести, призывал жить не по лжи, а еще была большая, как морковка и теплая, как батарея парового отопления в общежитии работников Культуры любовь. Она парила под облаками, в недосягаемой для понимания и вышине, как птица.

Парила долго и нестерпимо плавно. А Олег стоял передо мной, простодушный и сияющий. У него даже начали прорастать ангельские крылья, если бы я и его вовремя не подбил:

- Олег, я хочу спать!

Ярославль – тихий русский всхлип по прошлому. Тому, которого уже нет в Москве.

Здесь живут потомки купцов, Нахимсонов и тех, кто на бывшем шинном заводе в 30-х годах прошлого века выпускал 10 000 пар лучших галош на всем белом свете. Они свили себе уютное гнездышко. И живут, в ус не дуют. Не то, чтобы уже совсем в раю или чересчур хорошо, а - запросто.

Настолько хорошо и запросто, что даже у начальника ГИБДД фамилия – Сироткин!

Она скромно занимает свое законное в ряду Нахимсона, Яргреса и Телищева, место, никого не отталкивая локтями, не требуя себе привилегий. Потому что жить в Ярославле – это уже и есть самая что ни на есть привилегия.

…Я блуждал по Ярославлю вдоль по набережной, тянущейся бесконечной лентой по берегу сначала Волги, потом Которосли.

В одной из церквей в звоннице молодые звонари звонили в колокола. И я тоже захотел позвонить, как Хемингуэй, памятуя о том, что кто-то должен звонить в колокольчик и будить всех, как совесть. Но позвонить мне не дали, зато тут же ко мне бодрым шагом подошел нищий и попросил милостыню…
И это блуждание довольно надежно и скоро, словно суровой ниткой начинало меня привязывать к этим тихим, милым и теплым, словно стихи провинциальной барышни и задумчивым улочкам. Особенно возле угрюмого памятника Некрасову.

О чем он так угрюмо задумался? Глядя на Некрасова, и я задумался. И задумались мы вместе с Николаем Алексеичем, и я понял, что без Ярославля, без его необъятной речной шири и дали, особенно в районе Стрелки, где два рукава напоминают стрелки часов, без иконы Ярославская Оранта жизнь теряет всяческий смысл.

В жизни не так много смысла, но есть, к примеру, светлый Спасо-Преображенский монастырь с крепостными стенами, которые остерегают ото всех напастей. И если я когда-то снова заблужусь в впотьмах этой жизни, словно в коридорах общежитии имени Культуры, то он меня укроет своим небесным покровом, белым, словно парное молоко.

p.s. Однажды в Галиче на берегу озера не очень трезвый мужичок, пристально оглядев меня, спросил:

- Из Ярика?..

Теперь вот попробуйте меня выписать из этого общежития, словно из сердца. Ничего не выйдет.

Я из Ярика!

Поделиться: