Автор: Игорь Михайлов
Царский выбор
Наша земля
11.08.16 / 21:09
Зима приходит в Александров из поселка Оледнево. Хмурым ноябрьским утром вместе с первым автобусом или тупоносым запорожцем из Москвы, привязав к его хвосту белый свадебный шлейф поземки. Венчает зиму с Александровым серое, аккуратно выметенное метелкой ветров, безоблачное, небо. Весьма возможно, что Оледнево тут и не при чем, но не может же вирус зимы завестись сам собой, без видимых на то причин?

Приснопамятное Оледнево лежит на пути из Москвы в Александров. А все, что ни приходит из Москвы точно так же, как это было и в глубокой древности, имеет неприятный привкус плохих предзнаменований.

Впрочем, лишь однажды эта славная традиция была на короткий срок прервана. А именно с 1565 по 1582 год, когда царь Иоанн Васильевич Грозный, обосновавшись в палатах Александровской Слободы, фактически перенес вместе с опричниками, опричной Боярской Думой и приказами сюда столицу Московской Руси. Первопрестольная на семнадцать лет превратилась в вотчину награжденного Иоанном Васильевичем титулом царя крещеного татарина Семеона Бекбулатовича. А Слобода расцвела пышным цветом молодой вдовы.

Учеником Ивана Федорова Андроником Невежей здесь была открыта типография, возникло и учреждение на подобие консерватории, где местных, голосистых дьячков обучали пению знаменитые в то время мастера Феодор Христианин и Иван Нос.

По словам Карамзина именно в это время Слобода «украсилась церквями, домами, каменными лавками». А храм, воздвигнутый во славу Богоматери, сиял снаружи таким количеством золота и серебра, что зажмурившийся от блеска всего этого неотразимого великолепия саксонец Петр Петрей де Ерлезунда, едва смог скрыть восхищение: «Камни ее расписаны красками так, что одни черный, другой белый и посеребренный, третий желтый и позолоченный; на каждом нарисован крест. Все это представляет красивый вид для проезжающих дорожных людей».

В злополучном 1582 году, после того, как смертельно раненный своим темпераментным папашей сын скончался, Иоанн Грозный, впав в меланхолию, навсегда покинул Слободу. И она, с возвращением царского двора в Москву, пришла в запустение. А спустя несколько десятков лет в Смутное время, в довершение ко всему, была начисто разорена поляками не без помощи правоверных казачьих банд.

Если вы грешным думаете, что предания старины глубокой не имеют для современного жителя Александрова ровно никакого значения, то глубоко заблуждаетесь.

Первое упоминание этой благословенной местности под названием Великой Александровской Слободы (ныне село - Старая Слобода) встречается в летописях ХIII века. А уже в следующем веке – в двух завещаниях Иоанна Калиты. И поверни история свои оглобли сослагательного наклонения в другую сторону, неизвестно, кто из двух городов, Москва или Александров, именовал бы себя столицей Всея Руси.

Поэтому всем тем, кто попробует посмотреть на местную интеллигенцию, обретающуюся в районе Историко-архитектурного музея-заповедника, драматического театра, заведения с загадочным названием «Музей ВНИИСИМС», художественных музеев Анастасии Цветаевой и писателя С.Я. Елпатьевского, свысока, я не завидую. Вы рискуете быть окаченными с ног до головы холодным ушатом недоуменного презрения. Ибо Александров, удравший на всякий пожарный от столицы за знаменитый 101 километр, не что иное, как пуп земли владимирской, хотя и районного масштаба. А, ежели учесть то обстоятельство, что и от Владимира он равноудален ни чуть не меньше, чем от Москвы, на что-то около 120 километров, то вполне самостиен и от пресловутого города имени благоверного князя Владимира.

Все, что ему надо для тихой, размеренной, грешной и благочестивой жизни, в Александрове имеется. Но об этом отдельный сказ…

Жестокий романс

Как известно, Москва не очень охотно расстается с путешественником, решившим бросить старушку на произвол судьбы с тем, чтобы устремить бег своего авто к другим просторам. А потому пробка на Ярославском шоссе, если Вы опрометчиво выехали из города в пятницу, да, в общем-то, и в любой другой день вечером, скажем так до 17.00, может тянуться, словно ириска во рту, до самого Пушкина. И только после Пушкина «ириска» как-то вдруг рассасывается и исчезает насовсем.

Дорога перед носом водителя монотонно и однообразно мелькает серой лентой, изредка даря его глазу разнообразие в виде развилок и пейзажных зарисовок в духе Кустодиева.

Указатель вместе с самим Сергиевым Посадом сиротливо остаются прозябать в стороне. А мы стараемся не пропустить мимо нашего внимания поселок с уменьшительно-ласкательным названием – Дворики. Поскольку после Двориков дорога вместе в нашим авто уклоняется вправо. Теперь нам все время прямо, покуда не покажутся типовые пятиэтажки стольного града Александрова.

Но задержимся в пути еще на минутку, возле деревни Брыковы Горы, замечательной тем, что у ее подножия нетерпеливо бьется, словно родничок на макушке младенца, исток Дубны с удивительно холодной, даже в летний зной, и вкусной водой. Местным жителям она достается даром. За это, правда, им приходится, как в старые добрые времена, поднимать ее в гору на своем горбу…

Александров встречает нас птичьим шумом железнодорожного и автобусного вокзалов, слившихся в долгом страстном поцелуе.

Здесь все настолько пестро и суетно, что вас охватывает немедленное желание броситься к одной из двух касс, приобрести билет и мчаться на всех парах, куда глаза глядят.

Вереница дремлющих таксомоторов, словно цепочка, связывает вокзал с улицей Октябрьской. Улица Октябрьская в свою очередь вливается, как и водится, в омывающую город полноводной рекой центральную улицу Ленина. Последнюю с двух сторон обрамляют: улица Восстания 1905 года, затем улица Революции и улица Свердлова. Соединительным мостиком меж «двух революций» служит переулок Казарменный. Венчает все это великолепие революционности, от которой Александров был в стороне, стадион «Коммунар».

Но чем дальше от станции, тем спокойнее и тише движение. Тем мягче, приглушеннее звуки, хотя центр Александрова с дежурным Ильичом на гранитном постаменте, магазинами, кафе и колхозным рынком еще впереди. Да и название улиц носит подчеркнуто-историческое название: Стрелецкая или, к примеру, Мичуринская.

Кажется, что жизненный ритм центра города определяется местным автотранспортом, в неторопливой задумчивости взбирающемся на холмы и со сосредоточенностью проказника на санках спускающемся с оных.

Здоровью старых автобусов противопоказана спешка.

В стороне от центральной магистрали города отрешенность жизни еще более наглядна. К ней располагают местный парк культуры и отдыха, и магазин «Хороший», возле которого, согласно городским апокрифам, не редко пропадают не самые плохие марки автомобилей.

Домики здесь все больше купеческие двухэтажные или деревенские – с наличниками и заборами, которые большей частью загораживает от сглаза по-старчески скрипящее крыльцо и две-три из-под снега сиротливо торчащие хворостины.

Но снег и вообще белый цвет удивительно к лицу Александрову. Его побеленным мезонинам, седым усам важного батюшки, торопящегося на литургию в Свято-Успенский женский монастырь. И местному Тузику, который выдыхая из пуговичных ноздрей морозные калачи пара, рифмует их с колечком своего хвоста. Его гордо высунутый изо рта розоватой докторской колбасой язык, красноречиво свидетельствует о непреходящей ценности и таинственной важности уклада жизни Слободы, ставшей городом в 1778 году. Где-то здесь, по соседству с военкоматом, на улице Военной - ветхий дворик о трех избах. Тут с 1915 по 1917 год Анастасия Цветаева, вышедшая замуж за инженера Минца, снимала дом, а Марина с мужем приезжали к ней погостить.

Уже шла война, страну пучило революцией, но благостный покой посетил этот двор, и Марина, бредившая стихами, написала:

Мне нравится, что вы больны не мной.
Мне нравится, что я больна не вами.
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими шагами…

Тяжелый шар земной в 1917 году выскользнул из-под ног Минца, но строки, посвященные ему, дышат негой. И она растворена в морозном воздухе.

Собственно тому, что гордо именуется «Литературно-художественным музеем Анастасии и Марины Цветаевых», принадлежит две покосившееся избы. И то, как-то не все целиком, а по частям. Жилой внутренний двор, с бельем на веревке, поделившей его на неравные половины, словно свидетельствует о том, что хозяева где-то здесь. Все признаки жизни: поленница с воткнутым топорищем, кадка со снегом, чья-то обувь, - на лицо. Вот-вот, кажется, из-за угла нервным размашистым шагом, словно подбирая ритм для своей неровной строки, выйдет Марина Цветаева. Но… появляется из-под крыльца и тут же исчезает рыжая кошачья морда. А из маленьких, вросших в землю сеней, показывается громоздкая фигура хозяина музея.

Даже если вы осведомлены о жизни и творчестве Цветаевой, все же советую разыграть из себя сцену недоумения, чтобы не обидеть хранителя небогатой коллекции.

Выше я упоминал о том, что провинциализм, освященный огненной водой легендарных преданий, порой отображается на физиономиях и преломляется в характере местных интеллектуалов весьма специфической спесивостью. Ей можно и нужно немного подыграть, чтобы спустя минут двадцать она уступила место гостеприимности и добродушию. Иначе, вас ждет отчуждение.

Причем, что удивительно: отчуждение это, словно по цепочке, волшебным образом передается от людей к предметам окружающей действительности и даже целому пейзажу. И вот уже река Серая, минуя которую, вы направляете стопы в знаменитый Свято-Успенский монастырь, сердито перекатывает свои волны. Небо над белокаменным Троицким собором хмурит свои зимние брови. И монашки, облаченные во все черное, однако, с мобильным телефоном в сухой руке, смотрят на вас недоверчиво.

Свято-Успенский женский монастырь, словно печать ангела, запечатленная в 17 веке на челе Александровской Слободы. Печать строго прямоугольная с витиеватым узором, выплетенным из крестов, куполов, орнаментом белокаменного резного киота с фреской Покрова Пресвятой Богородицы, граненной грифельной грацией Распятской церкви-колокольни, кельями, трапезными, крепостными стенами и башнями.

Стыдливость монашек, которые опускают глаза долу, сообщает вашей походке неловкость, в которой быстрый ритм ходьбы уступает место плавности и созерцательности. Умягченная нежностью белого цвета, символа чистоты и зимы, величественная красота Троицкого собора, вливает в вашу суетную душу ощущение лампадного тепла и ничтожности всего того, что осталось за стенами монастыря.

Собору 16 века по наследству от эпохи достались две уникальные медные двери, вывезенные Иваном Грозным из Новгорода и Твери. Здесь погребены сёстры Петра I Марфа и Феодосия. Но, жизненные бури, кажется, давно отшумев, разбились о неприступную крепость белокаменных ставен, крепостных валов и кротость ликов.

Дальним эхом шумит дорога. В Серой бледной тенью отражаются храмы и купола; крепостная стена, словно пограничье, распределившая земное и небесное на две неравные доли: земная - с неизменной сочной пестротой красок и небесная - как будто с эфирным, не ярким, но голубым сияньем.

В Александрове есть все атрибуты Лесковского «Чертогона». Когда Свято-успенский монастырь, словно ангел, остается у вас за спиной, по правую от вас руку радостным всхлипом входных дверей встречает посетителей магазин местного ликероводочного завода, как не сложно догадаться – «Александровский».

Вот тут-тот и может начаться, при желании, та часть хождения по городу или вхождения в город, которая у Лескова, предшествует покаянной молитве перед Всеблагой – разгульная. Ведь слава водки «Царский выбор» и прочих наливок выходит далеко за пределы города. Не даром в Москве их нет. Объясняется это загадочное обстоятельство весьма просто: столичный алкогольный рынок вряд ли составит конкуренцию по качеству провинциальным целовальникам.

Однако, все же главное в этом вопросе не переусердствовать. Трезвый взгляд на привычные вещи в сопровождении обязательно квашенного в бочке огурца, скрипучего и духовитого, укореняется в вашем организме сразу же после первой.

Москва представляется вам сосредоточием всех бед, которые преследовали вас до Александрова и тащились серой поземкой за багажником вашего авто.

После второй вас посещает неизбежное желание поселиться здесь в домике с резными наличниками, собачьей конурой и яблоней во дворе. И петь сочным тенором под гитару песню о загубленной молодости.

Свежий морозный воздух вдыхает в ваши мехи дух бунтарства и тоски. И душа уже рыдает гитарной струной.

После третьей у вас появляется ощущение, что вы оставили в Александрове свое сердце. И никак не можете его отыскать.

На самом деле его просто украли. Эти белые стены монастыря. Эта провинциальная нега и нежность во взоре того самого Тузика, сопровождение которого можно уподобить Вергилию у Данте в Раю.

Украли и уже не отдадут никогда. Не даром в гербе города на всякий случай имеются и тиски.

Успокойтесь. И оставьте сердце ваше здесь. В Александрове. Поверьте, ваш выбор будет поистине царским…

Поделиться: