Владимир Пирожок
Владимир Пирожок
Руководитель проекта «Россiя. Наследие»
КРЫМ. НЕРАССТАВАНИЕ
Initium
17.10.17 / 16:04

Таврида, бегущая по волнам… Считается, что Таврида известна с тех незапамятных времен, когда нога Апостола Андрея ступила на ее берег, но земля эта обетованная, наверное, древнее. Всевышний сотворил Крым в понедельник, на восьмой день для того, чтобы глаз отдыхал. Возможно, что Крым был всегда.

Друг милый, ангел мой! сокроемся туда
Где волны кроткие Тавриду омывают,
И Фебовы лучи с любовью озаряют
Им древней Греции священные места.

Константин Батюшков, отождествляя Элладу и Тавриду, один из первых воспел в стихах о том, что греческие боги одарили эту землю своим присутствием.

Именно потомки понтийских греков подарили алфавит и возглавили пантеон богов, к которым позже присоединились италийские. Платон, Гомер, Вергилий пели русской музе колыбельные песни. Дух вольности, памяти, крови, где язык сотворен и не людьми будто, а девятым валом, разбивающимся о прибрежные скалы, шелестом гальки под ногами странника, очутившегося в фокусе небесной лазури и вечности.

Крым – это обретенный рай, где каждый камешек, широта и простор вдохновлен русской классикой со времен Ломоносова и до наших дней. Именно здесь русская речь прозвучала просто и ясно, как вечное небо над Эвксинским Понтом.

Согласно древнегреческому мифу имя полуострову дал сам бог виноделия Дионис, когда путешествовал по всему миру. Прибыв в Крым, он решил научить людей земледелию и виноградарству, а посему собственноручно запряг для этого дела пару быков. По-гречески «таврос» – это бык, что явилось основой для названия страны – Таврида.

Пушкин не был ни в Греции, ни в Италии. Все это ему с лихвой заменил Крым: Гурзуф, Феодосия, Евпатория, Керчь, Алушта, Коктебель, Хесронес. «Эти пределы священны уж тем, что однажды под вечер Пушкин на них поглядел с корабля, по дороге в Гурзуф», – напишет Волошин в 1927 году.

Путешествующий Дионис. Чернофигурный килик. VI в. до н. э.

Киммерия, Таврида – вечно русская мекка, куда стремится душа творца. Солнце русской поэзии побывало в Гурзуфе, Бахчисарае, Керчи и Феодосии. Осеянный слиянием моря, камня и неба он посвятил этим краям строки «Бахчисарайского фонтана», «Кавказского пленника», других произведений:

Настала ночь; покрылись тенью
Тавриды сладостной поля;
Вдали, под тихой лавров сенью
Я слышу пенье соловья;
За хором звезд луна восходит;
Она с безоблачных небес
На долы, на холмы, на лес
Сиянье томное наводит.
Покрыты белой пеленой
Как тени легкие мелькая,
По улицам Бахчисарая…

Пространство русского языка и литературы просто немыслимы без упоминания древней Тавриды, его дворцов в обрамлении звездного полога. Пушкина в рассказе Юрия Нагибина «Царскосельское утро» учит говорить крымский пейзаж.
Лишь когда человек окончательно отвернулся от неба и утратил свободу духа, он перестал петь свои мысли и чувства и забормотал презренной прозой. Еще в Гомеровы времена речь людей была ритмически оперена, хотя гекзаметр являет собой первое движение в сторону прозы. Адам и Ева до грехопадения разговаривали четырехстопным ямбом, самым легким, воздушным из всех размеров.

Лев Толстой со своими «Севастопольскими рассказами» – крещен именно этой святой землей, пропитанной потом и кровью. Ведь проблема войны и мiра – это вполне себе крымский масштаб. Крымский текст русской литературы пронизан узкими горными тропами, рассветами и закатами, плавной линией гор, яркой, но неброской палитрой этого благословенного места.
Недаром одно из местечек «Орлиной горы» Александр Иванович Куприн в последствии назовет «шагальней».

«...Чтобы отправляться в море с рыбаками не в качестве пассажира, желающего совершить морскую прогулку, а равного с ними в труде товарища, я вступил в рыболовецкую артель... Предварительно жюри, состоящее из старосты и нескольких выборных, испытало мою сноровку в работе и мускульную силу, а уже затем меня приняли», - рассказывал он другому русскому писателю, для которого Крым – не пустой звук, Сергееву-Ценскому.

Сюжет одного из самых поэтичнейших и лиричных рассказов Чехова «Дама с собачкой» развивается в Ялте: «В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви, смотрели вниз на море и молчали. Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас».

Крым – колыбель любви!
Один из самых ярких ангелов-хранителей Крыма Максимилиан Волошин вывел формулу сего языка: «Киммерийцы, тавры, скифы, сарматы, печенеги, хазары, половцы, татары, славяне… – вот аллювий Дикого Поля. Греки, армяне, римляне, венецианцы, генуэзцы – вот торговые и культурные дрожжи Понта Эвксинского».

Статер. Великий Пан. Золото.Пантикапей. IV в. до н. э.

После революции здесь обосновалась чуть ли не целая колония русской литературы, сбежавшая из ледяного ада и голода северной столицы. В доме Волошина в Коктебеле нашли убежище гонимые как красными, так и белыми. А в 1918 году Волошин останавливает разгром имения Э.А. Юнге, где хранилось множество произведений искусства и редкая библиотека. И в следующем году с мандатом «комиссара по охране памятников древности и искусств» спасает от погрома немало культурных ценностей Крыма.

Россия – вечная охранная грамота Крыма!
Цветаева, Мандельштам, Бунин, Ахматова, Михаил Булгаков, Александр Грин, Маяковский, Пастернак – вот далеко неполный перечень деятелей Серебряного века, которым Крым обязан бессмертными строками.

Холодная весна. Голодный Старый Крым,
Как был при Врангеле – такой же виноватый.
Овчарки на дворе, – на рубищах заплаты,
Такой же серенький, кусающийся дым.

Живописная и животворная природа на крыльях мечты уносит воображение поэта. Мандельштам, к примеру, заблудился в эпохах, запутался в следственно-причинной паутине времен. По воспоминаниям Ирины Одоевцевой, из Крыма в Петербург позднею осенью 1920 года Осип Эмильевич возвращается с удостоверением личности, «выданном Феодосийским полицейским управлением при Врангеле на имя сына петроградского фабриканта Осипа Мандельштама, освобожденного по состоянию здоровья от призыва в белую армию».

Чуть позже в очерке «Китайские тени» Георгий Иванов напишет: «Мандельштам шел по берегу, выжженному солнцем и выметенному постоянным коктебельским ветром. Недовольный, голодный, гордый, смешной, безнадежно влюбленный в женщину-врача, подругу армянина, которая сидит теперь на своей веранде в розовом прелестном капоте и пьет кофе – вкусный жирный кофе, – и ест горячие домашние булки, сколько угодно булок…»

Женщина, никогда не ходившая в розовых прелестных капотах, никогда не бывшая врачом, которую никогда не содержал черномазый (эпитет Георгия Иванова) армянин, в которую был до беспамятства влюблен Мандельштам – это Марина Цветаева:

Над Феодосией угас
Навеки этот день весенний,
И всюду удлиняет тени
Прелестный предвечерний час.
Захлебываясь от тоски,
Иду одна, без всякой мысли,
И опустились и повисли
Две тоненьких моих руки.
Иду вдоль генуэзских стен,
Встречая ветра поцелуи,
И платья шелковые струи
Колеблются вокруг колен…

От революционных бурь и сам Волошин укрылся в Коктебеле, в колыбели красоты, спокойствия и неги. Он построил Дом Поэт своими руками. Поэт с подрамником и акварелью вышагал каждый метр Коктебеля, живописал его особую ни с чем другим несравнимую суровую красоту. На его полотнах – почти восточная безмятежность, созерцательность, медитативность. Какая-то в них разлита нега и нежность, словно Волошин, не нашедший подкрепления своей веры в человека с ружьем в реальности, решил излить всю любовь на окружающую природу Крыма. Среди желтоватых, сумеречных, пустынных пастельных полотен ни одного человека. Лишь горы и плавно выгибающий по кошачьи каменистый берег. Коктебель Волошина – это особая нота в музыкальной партитуре Крыма. И по сей день в стенах его дома звучит поэтическая речь, проводятся фестивали. Русская муза изредка меняла прописку, в 1954 и 91 годах, но никуда не исчезла!

Международный научно-творческий симпозиум «Волошинский сентябрь» проводится Домом-музеем М.А. Волошина — филиалом Коктебельского эколого-историко-культурного заповедника «Киммерия М.А. Волошина» (Феодосия), Союзом российских писателей (Москва) при содействии Министерства культуры Республики Крым с 2003 года.

Но останки генуэзских крепостных стен, роскошное убранство царских покоев и вытянувшиеся по струнке, как часовые, кипарисы – сироты без упоминания Паустовского и Бунина. Константин Паустовский, подолгу жил в Старом Крыму, вспоминая: «Восточный Крым ... это ... особая замкнутая страна, непохожая на все остальные части Крыма...»

Крыму посвящены и немало строк Ивана Алексеевича Бунина: «Солнце только что скрылось, еще светло, но в жарком меркнущем воздухе, в синеватой неопределенности неба, над кипарисами Алупки, уже реют и дрожат чуть видные, как паутина, летучие мыши. Закрывая на ходу плоский цветной зонтик, которым все вертела на плече, спускаясь по пыльному переулку к пансиону, быстро вошла в жидкий садик, усыпанный галькой, и взбегает на террасу, где доктор один полулежит на качалке в ожидании обеда: в пансионе еще пусто, кто в парке, кто на берегу под парком, кто встречает вечерний почтовый дилижанс из Ялты». Гимн Алупке – это уже прощание с Крымом, но его начало – стихи, когда молодой поэт сошел на этот берег в 1889 году и его муза навсегда обвенчалась с просторами Тавриды.

Крым – начало и конец. Но – «искусство не есть дело расчленяющего знания, но целостного прозрения и неделимой веры», – писал Владимир Вейдле в знаменитой книге «Умирание искусства». В другие времена, в другой жизни в Крыму рождаются строки, словно соединяя двух столетий позвонки, завязывая узелок на память о тех, кто прославил Тавриду и служа напутствием будущим поколениям.

И мир был только сотворен,
И белка рыжим звонарем
Над нами прыгала потешно.
Зверушка, шишками шурша,
Видала, как ты хороша,
Когда с тебя снята одежда...
Водою воздух голубя,
На обнаженную тебя
смотрела с нежностью Массандра...

Строки Бориса Чичибабина, работавшего в свое время бухгалтером в трамвайном депо Харькова.
И даже Иосиф Бродский нашел приют своему вечному сплину именно здесь:

Октябрь. Море поутру
лежит щекой на волнорезе.
Стручки акаций на ветру,
как дождь на кровельном железе,
чечетку выбивают…

Крымский контекст русской литературы – подлинное искусство Слова, объединяющего все слои, сословия и национальности, греков, татар, украинцев, русских, цыган, евреев и многих других. Когда-нибудь все, кто еще не был в Крыму, обретут этот потерянный рай, чтобы остаться там навсегда, как Волошин, как вольные волны, бегущие вспять от берега.

Натура Крыма непокорная, женственная. Наверное, еще и потому Тавриду называют Афродитой, пенорожденной. Вообще Крым – это вечное обещание счастья. А может само счастье и есть, явленное в знаменитой повести Александра Грина:
И вот это скажу я за всех: Томас Гарвей, вы правы. Я сама была с вами в лодке и видела Фрези Грант, девушку в кружевном платье, не боящуюся ступить ногами на бездну, так как и она видит то, чего не видят другие. И то, что она видит, – дано всем; возьмите его! Я, Дэзи Гарвей, еще молода, чтобы судить об этих сложных вещах, но я опять скажу: «Человека не понимают».

Надо его понять, чтобы увидеть, как много невидимого. Фрези Грант, ты есть, ты бежишь, ты здесь…

Таврида, бегущая по волнам! Маленькая девочка, преодолевшая немоту, богиня, рожденная из пены морской. Вечность, опочившая на каменных скрижалях русского языка! Крым – это судьба!

Поделиться: