Марк Гурари
Марк Гурари
Архитектор, академик Академии архитектурного наследия, заместитель председателя Совета по градостроительному развитию Москвы Союза московских архитекторов
Конструктивизм. Наш
Имена
24.09.17 / 19:07

Самобытность отечественного конструктивизма неоднократно подчеркивается современными русскими и иностранными архитекторами. Произведения этого стиля сохраняют, изучают, реставрируют. Так ли он самобытен, каковы его связи с европейским функционализмом, как конструктивизм вписался в социокультурную среду Советской России и чем ценен для нас сейчас? На вопросы журнала «Россiя. Наследие» ответил Марк Натанович Гурари.

И.И. Леонидов (роспись торца здания на ул. Сретенка в Москве).
И.И. Леонидов (роспись торца здания на ул. Сретенка в Москве).

Россiя.Наследие: Русский конструктивизм как стиль и направление в архитектуре приходит на смену модерну. Считается, что приходит как протест против буржуазного общества. Так ли это? Правомерен ли подобный подход?

Марк Гурари: Очень важно разделять русский конструктивизм и западный. Есть такой модернист Кругликов, у него была статья о том, что в живописи русский конструктивизм, русский авангард в корне отличается от западного. На Западе он пошел в сторону рационального приспособления, то есть рационального пространства, на Руси же в любом случае всё заканчивается мирозданием, космосом. Эта мысль касается и нашего, русского, конструктивизма. Ведь, безусловно, следует разделять направление на тех, кто его закладывает, продолжает, и тех, кто просто потом является подражателями. И это касается в первую очередь архитектуры как предмета нашего разговора.

Архитектор К.С. Мельников.

Во-вторых, безусловно, есть лидеры в полном смысле этого слова, которые высоко поднимаются в своих исканиях, но есть и другие – те, кому, возможно, дано не так много, но которые в свою очередь честно разрабатывали направление. В качестве примера можно привести такого выдающегося архитектора, как Гинзбург. Очень хороший организатор, прекрасный специалист, сумевший стройно изложить свои мысли… Ведь планка, которую отрицали архитекторы 1920-х годов, тем не менее была высока. И именно из-за этого наследие Гинзбурга на сегодняшний день находится в ужаснейшем состоянии. Но по сравнению с современной архитектурой это – очень хороший уровень. А высшие уровни – те, кто пошел дальше. Другой пример – Иван Жолтовский – мастер, великолепно владевший формой, его современники, Мельников и в особенности Леонидов, сумели воплотить в своих проектах идею русского Третьего Рима. А это уже выходит далеко за рамки простого мастерства.

Архитектор М.Я. Гинсбург.

Когда в их проектах проявилась идея Третьего Рима, она явилась сама собой, исходя изнутри. И здесь, на мой взгляд, важно вспомнить о том, что Леонидов и Мельников – крестьяне. Мельников – в меньшей степени, так как он до шести лет жил в подмосковной деревне. Леонидов же первую фазу своего мировосприятия в детские годы получил в лесу. Именно поэтому у него такое пространственное предельное восприятие, такое чувство пространства. Вторую фазу «образования» он получил непосредственно в деревне, через систему загадок, игр, которые также дают определенные знания. Мельникова же, когда он был еще мальчиком, устроили работать в одну из московских контор, и ее хозяин – инженер, обратив внимание на способного ребенка, стал для него настоящим меценатом. Он дал ему возможность закончить Высшее художественное училище и получить диплом архитектора.

Архитектор И.В. Жолтовский. Фото 1920-30-х гг.

Дело не только в этом. У нас пришедший в 1910-е годы конструктивизм, безусловно, был своеобразным протестом против обуржуазивания общества. Известный критик Аркин в книге «Архитектура современного Запада», вышедшей на рубеже 1920–30-х годов, писал о том, что, действительно, современному буржуа старые стилизованные фасады уже не близки. Пришла новая стадия капитализма. Она связана с обострением и социальным, и технологическим, потому что в это время символы новой эпохи с ее скоростями, ее новыми материалами и технологиями становились неудобными, немодными для людей, стоявших у истоков этих изменений.

Серия небоскребов для Москвы. Проект. Эль Лисицкий, 1923-25 гг.

Всё это, безусловно, повлияло на появление и становление конструктивизма. Что касается России, то здесь присутствует и еще один немаловажный фактор – идея создания нового образа жизни, ее конструирования. И такое «конструирование» отражено в архитектурных проектах. Например, в одном из проектов Мельникова – «Обобществлённый Сон» – для того, чтобы заглушить храп, должен был звучать оркестр… Или если взять проект Леонидова «Магнитогорье», то, по сути, это домик, разделенный на девять квадратов, в пяти центральных, выстроенных крестообразно, происходит какая-то общественная жизнь, а четыре угловых служат для того, чтобы люди могли попарно уединяться на ночь. К слову, в таком построении пространства очень многое взято от пространства русской деревни. В этом и состоит новаторство нашего, отечественного, конструктивизма. После посещения России великий Корбюзье написал, что русские конструктивизм и авангард гораздо интереснее, потому что в них сокрыто подлинно новое. Ведь западный авангард лишь оформлял то, что уже сложилось в обществе, а русский – именно участвовал в создании этого нового.

Дом-коммуна Текстильного института. Архитектор И.С. Николаев, 1929–1930 гг.

Р.Н.: Насколько, по Вашему мнению, новое направление в архитектуре отражает социальные процессы в обществе?

М.Г.: На данный вопрос можно ответить так: это процесс, идущий с двух сторон. Русский конструктивизм не только отражает, но и создает, формирует и новое культурное, и новое социальное пространство. И это действительно так. Как сказал один американский архитектор: «Я могу спроектировать семейный дом, в котором семья через полгода распадется. Почему? Потому, что пространством можно разрушить традицию». Как, например, это произошло с отечественной традицией совместных трапез, которые были чуть ли не частью сложившегося ритуала. Фактически, если говорить и о западном, и о русском конструктивизме, это было отражением некоей модернизации общественной сферы. Но у нас такая модернизация имела еще большие значение и силу, поскольку здесь, в России, в то время создавалось что-то совершенно новое.

Студенческое общежитие Коммунистического университета национальных меньшинств имени Ю. Ю. Мархлевского. Архитектор Г. М. Данкман, 1929–1931 гг.

С другой стороны, если вспомнить предвоенные 1930-е годы, уже был сожжен Рейхстаг, и практически все мировые лидеры понимали, что грядет большая война. Она уже созрела в головах Европы. А архитектура невероятно чувствует подобные настроения общества. Приближается война, и в проекте дома на Моховой Жолтовского уже слышны державные литавры. Не говоря уже о здании Военной академии имени Фрунзе – это очень талантливо спроектированная и воплощенная танковая колонна на марше. И такая державность запечатлена в камне перед войной. Однако уже сразу после войны разочарование от увиденного и пережитого воплощается в послевоенной архитектуре в угрюмых, голых поверхностях. Особенно это заметно у немцев – такой рационализм нищеты. У нас же, напротив, как после войны 1812 года, так и после Великой Отечественной войны в архитектуре присутствует помпезность с тяжестью. Тяжестью жертв.

Дом культуры имени Русакова. Архитектор К.С. Мельников, 1927–1929 гг.

Р.Н.: Существует точка зрения, что русский конструктивизм, возникший в годы советской власти, абсолютно не сакрален. Так ли это на самом деле?

М.Г.: В качестве примера можно привести самую выдающуюся, на мой взгляд, постройку Мельникова, с которой он буквально прогремел в Париже, – павильон СССР на Парижской выставке 1925 года. Подъем по лестнице, над головой – красные щиты, пересекающие небо, потом спуск – и Вы внутри. Заметьте, что по организации движения это тот же Мавзолей. Восхождение и спуск. Здесь лестница выступает как один из главных элементов. Безусловно, налицо классические приемы сакральных учреждений. Вообще же этот стиль связан с деревянным крестьянским зодчеством, с его простотой и правдивостью. Никакой накладной красоты… Писатель Андрей Некрасов вспоминал предвоенный спор студентов-архитекторов о том, можно ли в архитектуре применять декоративное искусство, скульптуру. Поспорив, студенты написали письмо Ле Корбюзье. Ответ Корбюзье был таков: «Там, где вы чувствуете, что можно добавить, – добавьте!» И крестьянское народное зодчество отличается именно такой правдивостью, добавлено лишь то, что обусловлено функциональной необходимостью. В этом смысле русский конструктивизм опирался на русский народный рационализм, я бы сказал, народный конструктивизм.

Здание Народного комиссариата земледелия. Архитекторы А. В Щусев, Д. Д. Булгаков, И. А Француз, Г. К Яковлев, 1928–33 гг.

Р.Н.: А как этот стиль воспринимался современниками, теми людьми, для которых возводились данные постройки?

М.Г.: Я не думаю, что народ очень хорошо понимал суть конструктивизма. Например, взять дом Гинзбурга, о котором сам автор сказал, что в таком доме надо уметь жить. Это было и непривычно, и в какой-то мере трудно. Ведь речь шла не об общинности, а о коллективизме. И это очень существенная разница. Например, коллективные кухни, коллективные столовые, от которых, кстати, очень быстро отказались. Здесь, по-видимому, сыграл роль традиционный уклад. К тому же конструктивизм был своеобразной реакцией общества на предвоенный кризис и противоречия, которые так жестко обнажила Гражданская война. Мы строили новое, хотя и зараженное этими рационализмом и простотой. Наверное, иначе было нельзя.

Военная академии РККА им. М.В. Фрунзе. Архитекторы Л.В. Руднев, В.О. Мунц, 1932-37 гг.

Р.Н.: Новый архитектурный стиль всегда создает новое пространство, в том числе и оказывает влияние на городской ландшафт. Как в Москве конструктивизм повлиял на лицо города?

М.Г.: И дом Гинзбурга, и клубы Леонидова, и клуб Колосова на Лесной, да и многие другие памятники того времени, безусловно, оказывали и оказывают влияние и на внешний облик нашего города, и на среду обитания его жителей. Даже если говорить о клубах, то они, по мысли тогдашних идеологов, были призваны заменить церкви. К тому же такие масштабные, живые и в то же время легкие постройки прекрасно вписываются в архитектуру Москвы, пополняя, по Леонтьеву, это «цветущее многообразие». Если бы у нас весь город был преобразован в архитектуру двадцатых годов, наверняка это было бы бесконечно тоскливо и скучно. Москва чем хороша: стоит барский особняк, рядом – Корбюзье, и здание прекрасно вписано в окружающий архитектурный ландшафт, абсолютно не нарушая сложившейся гармонии. Поэтому я отрицаю то мнение, что новаторы конструктивизма вначале проектировали и строили, а потом уже шли учиться архитектуре. Это не так. Ведь были блестящие вещи, которые нам до сих пор служат в своем, возможно и слишком упрощенном, стиле. Но отказ от декора заставил больше работать над объемом и пропорциями, даже над прорезкой окон. Сейчас этим мало кто владеет. По-хорошему, они обнажили всю суть архитектуры: пространство, объем, масштаб, соотношение пропорций.

Жилое здание на Моховой улице. Архитектор И.В. Жолтовский, 1934 г.

В то время очень большое значение имел общий высокий культурный уровень. Вполне вероятно, что перемешивание культурных и социальных слоев, происходившее тогда, способствовало этому обновлению архитектурной мысли. В те времена была очень высокая планка, нельзя было сделать хуже. И во многом из-за таких высоких критериев, даже несмотря на серьезные городские сносы, архитектура не извратила, а, наоборот, внесла свое, обогатила городской ландшафт. Напротив, с точки зрения культурной составляющей конструктивизма, процесс этот, к счастью, далеко не пошел. Идеи социального коллективного действия не прижились. И не только у нас, в России. В том же Париже «план Вуазен» 1925 года – проект реконструкции центра Парижа, включавший в себя строительство в центре города порядка двадцати высотных башен, – так и не был принят французами.

Дом Наркомфина. Архитекторы М.Я. Гинзбург, И.Ф. Милинис, 1930 г. Фото 1950-х годов.

Буквально через очень короткое время конструктивизм сходит на нет. Почему? По-видимому, здесь играет роль то обстоятельство, что самые ревностные адепты в России – функционеры марксисты-ортодоксы – уходят из власти. История, да и сама жизнь поворачивается так… И, вполне возможно, пришедший на их место Сталин более реалистично и взвешенно оценивал процессы, которые происходили в обществе того времени, да и в мире в целом. Существует такое мнение, что Сталин с его феодальной патриархальностью сдерживал наступление общества массового потребления, массовизации всего общества. К тому же приближавшаяся война требовала поворота к традициям, к русской культуре.

Дом-коммуна Текстильного института. Архитектор И.С. Николаев, 1929–1930 гг.

Говоря о конструктивизме как о направлении, пришедшем к нам с Запада, следует сказать, что и в этом проявилась уникальность русской культуры, способной принять в себя и переработать, адаптировать, сделать своим всё, что приходит извне. Это лишний раз демонстрирует и подкрепляет тезис о том, что архитектура отражает не одну и не две тенденции общественного развития. Их всегда гораздо больше…

Проект павильона СССР на Международной выставке в Париже. Архитектор К.С. Мельников, 1925 г.

В целом конструктивизм не был принят ни обществом, ни его элитой. Даже сейчас, когда речь заходит о памятниках конструктивизма, то часто слова в их защиту произносятся как некая обязательная для градозащитников формула. Зачастую им не вполне понятно, что защищать. Голые, «ощипанные» стены и здания? Можно сказать, что это занятие для эстетов. Функционализм не прижился. Есть такая известная история: когда в 1930-е годы обсуждался проект реконструкции Красной площади, Лазарь Каганович, докладывая Сталину, указал на то, что танковым колоннам будет неудобно проходить на саму площадь ввиду узкого проезда, и, убрав с макета площади храм Василия Блаженного, заявил: «Мы его уберем». На что Иосиф Виссарионович ответил: «Лазарь, поставь на место!».

Клуб профсоюза коммунальников имени С.М. Зуева. Архитектор И.А. Голосов, 1927–29 гг. Фото 1930-х гг.

Р.Н.: Любой архитектурный стиль, несущий в себе определенную философию, формирует и внутреннее, сакральное пространство человека. По Вашему мнению, можно ли говорить о том, что конструктивизм как явление культуры оказал влияние и на сакральное пространство человека. И в чем это выразилось?

М.Г.: Здесь надо сразу оговориться, что это было в большей степени эстетское, далекое от народа течение. Мы (я имею в виду прежде всего архитекторов-профессионалов) можем увидеть в таких формах попытки запечатлеть некие сакральные здания – тот же храм с колокольней. Но для широкой публики, для обывателя, для которого, собственно говоря, и проектировались и строились данные сооружения, это было одновременно и слишком сложно, и слишком далеко.

Жилые дома в Орлово-Давыдовском переулке.

Конструктивизм оказал очень сильное воздействие на уровень архитектуры в целом. Я всегда привожу такой пример, хотя он и не популярен у аудитории, – Большой Кремлёвский дворец. Архитектору Константину Тону было поручено возвести Кремлёвский дворец, и он построил сооружение, которое буквально задавило рельеф и находящиеся рядом соборы. Кстати, и Дворец Съездов недалеко от него ушел. То есть уже тогда была эта потеря ощущения пространства. В случае же конкурса проектов здания Наркомтяжпрома многие проекты выглядят гигантскими, неуклюжими строениями. Однако Леонидов предложил проект из трех изящных башен – фактически новый Кремль. Характерно, что другой громкий проект – проект Дворца Советов – был более понятен. Это была такая полуамериканская высотка с Лениным. То есть более понятная форма, более понятная эстетика.

Вид на Шаболовско-Хавский жилой комплекс.

Р.Н.: Охрана памятников эпохи конструктивизма. Есть ли здесь какие-нибудь особенности и проблемы? Как их приспособлять к современному использованию?

М.Г.: Это очень сложный вопрос. В Москве есть группа кварталов, район Орлово-Давыдовского, Капельского переулков. Небольшой квартал, три или четыре дома, решенный минимальными средствами, с очень красивыми пропорциями. Такой образец было бы интересно оставить как памятник. Но существует целый ряд проблем. Во-первых, проблема с теплозащитой, потому что строили из плохих материалов. Обычно дома утепляют снаружи, поскольку если делать это изнутри, то конструкция попросту промерзает. И здесь выбор: нарушение внешних пропорций либо гибель всего здания.

Дом-коммуна. Общий вид. Архитекторы Г. Вольфензон, С. Айзенкович, Е. Волков, Н. Травин, 1925 г.

И в наше время требования тех, кто пытается защитить подобные памятники, – это применение при реставрации аналогичных, можно сказать, аутентичных материалов. К слову сказать, знаменитый круглый дом Мельникова – перекрестная кирпичная кладка по типу Шуховской башни, заполненная строительным мусором. Денег тогда было совсем мало! Получается, что сегодня мы должны пользоваться такими же материалами при реставрации?! Конечно, и другие крайности здесь неуместны. Поэтому главное, на мой взгляд, – сохранить красоту, простоту, индивидуальность этих построек. Подобные жилые кварталы существуют в районе Шаболовки и у Девичьего поля. Несмотря на то что эти кварталы строились для рабочих, они не выбивались из общего рисунка города, чего не скажешь о массовой застройке шестидесятых годов, а тем более современной. Существует и вопрос дальнейшего использования, приспособления таких зданий. Зачастую эти постройки имеют очень маленькую жилую площадь. Потому важно понимать, что можно расположить в них, как приспособить такие здания для современных условий. Возможно, это должны быть апартаменты либо небольшие гостиницы… Я сейчас пытаюсь ввести в профессиональный оборот такое понятие, как потенциальная емкость подобных построек. Речь идет о том, что каждому зданию необходимо индивидуально подыскивать его современные функции.

В связи с вопросами реставрации и сохранения памятников конструктивизма необходимо отметить, что одной из предпосылок данного течения были успехи строительной инженерии того времени. В небо уже летела Шуховская башня. Этот пример показателен еще и тем, что в конструктивизме больше идеи, чем материала. Нельзя абсолютно слепо упираться в то, что при реставрации и восстановлении должны быть использованы аутентичные материалы. Во-первых, мало того, что башня построена из плохого, дешевого металла. С металлом ведь было тогда совсем плохо. Даже, судя по запискам Ленина, иногда снимали эшелоны с металлом, шедшие для нужд армии, чтобы возвести башню. К тому же она стоит, мягко говоря, не в самом лучшем месте – сравните с Эйфелевой башней в Париже. Поэтому идея была такова: разобрать ее и построить заново из хорошей стали в хорошем месте и создать технопарк имени Шухова. Потому что пример Шуховской башни – это как раз пример того, что в то время идея шла впереди, а на материалы и потенциальный срок службы объекта обращали внимание в последнюю очередь. На примере же проектов Мельникова можно сказать, что они не гнались за монументальностью и вечностью. Однако именно конструктивизм позволил архитектурной мысли сделать огромный шаг в сторону осмысления природы новых технологий и материалов, использования их свойств.

К.С. Мельников с супругой, 1928 г.
Для экономии средств Мельников придумал так называемую сетчатую кладку – это хорошо видно на фотографии. Она давала практически двукратную экономию без потери прочности здания. У Мельникова не было металлических балок для создания межэтажных перекрытий, он сделал их из досок, поставленных на торец и сшитых паз в паз. А затем обшил их другими досками сверху и снизу в разных направлениях под углом 90 градусов. Таким образом, получилось создать жесткую мембрану.

Поэтому я не отрицаю в деле охраны памятников идеи «священных камней», но, на мой взгляд, такая идея должна быть подвижной. Конструктивизм очень много дал будущим поколениям с точки зрения профессионального мастерства, эстетико-культурного компонента, послужив мощным толчком для будущих архитектурных направлений. И напоследок – воспоминания юности. В годы оттепели мы, студенты, стояли во дворе института и с воодушевлением говорили об архитектуре. Речь шла о Корбюзье. Т.И. Макарычев – наш учитель, мы звали его «Мастер», – услышав наш разговор, сказал следующее: «Бывало, идешь по Москве, и вдруг раздается музыка, и это творение Жолтовского!». Вот пример того, что искусство архитектуры именно как высокое искусство существует в воздухе. Как и подобает любому высокому искусству.

Материал подготовил Кирилл Коваль.

Поделиться: