Автор: Александр Александрович Вершинин
Автор: Александр Александрович Вершинин
Кандидат исторических наук
ЧТО ТАКОЕ НАСЛЕДИЕ
Культур-философия
09.03.16 / 10:10

Современный человек находится в особых отношениях со своим прошлым. Вещь, отмеченная печатью веков, вызывает у него сложную гамму эмоций от восхищения до благоговейного страха. Будь то покрытая пылью картина или просто старый утюг – все, что уходит корнями в старину, чего могли касаться наши предки, кажется нам бесконечно важным. Через контакт с этим овеществленным прошлым мы как будто приобщаемся к опыту прошлых поколений, вступаем с ними в непосредственную связь. Это чувство особенно хорошо известно историкам-архивистам. Прикосновение к старинному фолианту не сравнимо ни с чем: «эффект рук», само понимание того факта, что до тебя к этому листу бумаги прикасались сотни людей, в числе которых наверняка были и великие, наполняет осознанием некоей особой миссии.

Фото: www.globallookpress.com

Осознание прошлого

Подобный взгляд на прошлое свойственен лишь современной эпохе. Еще какие-то 500 лет назад развалины Колизея не казались жителям Рима чем-то достойным сохранения и изучения. Древние постройки превратили в многоэтажный дом, по совместительству использовавшийся в качестве каменоломни, а на самой арене устроили рынок. Люди в буквальном смысле слова жили на руинах прошедших веков, воспринимая их исключительно как часть настоящего, как нечто, что всегда было, есть и будет. Что говорить о древних развалинах: большинство европейцев поколениями жили в одних и тех же домах, носили одну и ту же одежду, воевали одним и тем же оружием, трудились с помощью одних и тех же инструментов. Сам человек ощущал себя частью единого вечного организма, микрокосмом в макрокосме, элементом бытия, который никогда полностью не умирает: его частица живет в потомках точно так же, как в нем самом живет частица предков.

Если бы мы попытались объяснить человеку Средневековья смысл понятия «наследие», он бы нас не понял. Все потому, что в его сознании не было концепции самого представления о прошлом. У него отсутствовало понимание того, что между настоящим и прошлым возвышается непреодолимая стена, что каждая прожитая секунда меняет его жизнь и ничего из того, что уже произошло, вернуть нельзя. Прошлое было ему неинтересно: к чему рассуждать о нем, если мир неизменен, судьбы людей предопределены, а после смерти в жизни вечной все встанет на круги своя? Бог есть альфа и омега, начало и конец. Для перехода от подобного мировоззрения к культу прошлого потребовался фундаментальный слом всего жизненного уклада, разрыв единой цепи бытия и возникновение самой категории линейного времени.

Современный индивид, вышедший на арену истории в эпоху Нового времени, мыслит принципиально иначе, чем его предшественник. Пуповина, которая связывала человека с землей, общиной, семьей, миром как таковым, оказывается разорванной. Единая цепь времен прерывается. Окружающая реальность меняется настолько быстро, что за ее темпами трудно поспеть. То, что вчера казалось незыблемым, сегодня уже разрушено, а завтра на старом месте возникнет то, о возможности существования чего никто даже не догадывался. Из хорошо знакомой ему деревни человек переселяется в город и теряется в этом огромном муравейнике. Мир практически в одночасье становится очень большим. Расширившаяся Вселенная Нового времени, пределы которой переступили через океанские пространства, пугала своей огромностью. Наконец, ключевой сдвиг раз и навсегда положил конец старой эпохе: люди начали сомневаться в бытии Бога.

Современность освобождает индивида и тем самым создает для него экзистенциальную проблему, с которой ему приходится жить. Философ Эрих Фромм так описывал ее суть: «Человек свободен от всех уз, которыми связывала его духовная власть, но именно эта свобода делает его одиноким и растерянным, подавляет его чувством собственной ничтожности и бессилия». Он впервые начинает ощущать как время утекает словно песок сквозь пальцы, не оставляя после себя ничего неизменного и постоянного, на что можно было бы опереться в новых условиях незнакомого мира. Именно здесь люди впервые начинают задумываться о важности прошлого и его зримых следов. Опыт предыдущих поколений оказывается едва ли не единственным жизненным якорем, источником самосознания и платформой для выстраивания личной и групповой идентичности.

«История царицы Савской». Автор: Пьеро делла Франческа. Церковь Сан Франческо в Ареццо

«История царицы Савской». Автор: Пьеро делла Франческа. Церковь Сан Франческо в Ареццо. Фото: wikimedia.org

В поисках «живой» истории

Представление о прошлом возникло практически одномоментно на заре Нового времени. В XV в. Пьеро делла Франческа предпринял революционный шаг – начал изображать на своих фресках деятелей античности в новых одеяниях, которые еще далеко не походили на тоги и туники, но уже не повторяли средневековое платье, в которое художники традиционно облачали своих персонажей вне зависимости от эпохи. Тогда же начали возникать первые музеи: в 1471 г. папа Сикст VI передал городу Риму свою коллекцию античной скульптуры, которая легла в основу Капитолийских музеев. К XVIII в. собраниями древностей была покрыта вся Европа – свои двери для публики открыли Британский музей, Кунсткамера, Эрмитаж, Лувр. Наиболее характерное пояснение предназначения открывающегося музейного собрания дал в 1793 г. французский Национальный Конвент – «сохранение национальной памяти».

Зародившийся на Западе интерес к прошлому быстро распространился по всему миру. Короли и императоры, в руках которых собирались наследуемые из поколения в поколение исторические артефакты, открывали свои собрания широкой публике. В конце XIX - начале XX вв. двери для посетителей открыли дворцы правителей Китая и Японии, на протяжении столетий закрытые для простых смертных. Канонизация знаний о прошлом и их материального наследия стала не просто модной, она превратилась в неотъемлемый признак современного общества, который отличал его от древности и средневековья точно так же, как заводская труба или железная дорога. Дело не ограничивалось музеями. Следы прошлого находили везде и, прежде всего, в том, на что раньше, как правило, не обращали внимания. В юридический и бытовой обиход вошло понятие исторического памятника.

Исторический памятник – это живой свидетель ушедших эпох. По своим общественным функциям он схож с музейным экспонатом, однако его символическая власть над человеческим сознанием гораздо значительнее. Артефакт, хранящийся за витриной, уже «превращен»: его, по меньшей мере, отобрали и поместили в ту среду, которая изначально для него чужда. Икона не создавалась с целью помещения под стекло в галерее точно так же, как древняя амфора должна была использоваться для перевозки вина, а не в качестве украшения музейного собрания. Старое здание, в этом смысле «аутентично». Оно, как правило, стоит на том самом месте, где его некогда возвели, возможно, в составе оригинальной застройки. Музейный экспонат передает лишь отблеск прошлого. Историческая застройка полностью погружает человека в его атмосферу. Оказавшись в центре старого квартала, он практически физически переносится в прошлое.

Старые дома, улица и целые города, как ничто другое, важны для сохранения национальной исторической памяти. Вышедшие в начале XIX в. из пике Великой революции французы первыми обратили на это внимание. В 1830-х гг. во Франции начала функционировать специальная служба, в задачи которой входил учет и сохранение памятников. Причину ее создания недвусмысленно объяснил отец идеи, знаменитый историк Франуса Гизо, занимавший тогда пост министра внутренних дел: «Моей главной целью было восстановить среди нас чувство справедливости и симпатии к нашему прошлому, к нашим старым обычаям, к той Франции, которая на протяжении четырнадцати веков, трудясь и покрывая себя славой, копила то наследие цивилизации, которое мы собрали в своих руках. Та нация, которая забывает свое прошлое и пренебрегает им, полностью теряет силы и впадает в состояние глубокого хаоса».

Французы столетиями в буквальном смысле слова жили на руинах своего великого прошлого. Осознание этого факта стало для них настоящим открытием. Археология превратилась в массовое увлечение. Историей заинтересовались все, кто умел читать и писать, от простых школьных учителей до парижских писателей. Александр Дюма занялся исторической беллетристикой, принесшей ему имя и состояние. Виктор Гюго в 1831 г. опубликовал роман «Собор Парижской Богоматери». В предисловии он признался: «Одна из главных целей моих - вдохновить нацию любовью к нашей архитектуре». Эффект от его книги превзошел все ожидания: парижане неожиданно для самих себя вспомнили про старое, покрытое чернью веков и уже начавшее разрушаться здание в центре французской столицы. Уже через несколько лет отреставрированный Э. Виолле-ле-Дюком, собор Парижской Богоматери стал одним из символов Парижа, а вопрос архитектурного наследия города превратился в объект самого пристального публичного интереса.

План префекта Парижа Ж.Э. Османа по комплексной перестройке города, предполагавший фактическую ликвидацию большей части средневековой застройки, столкнулся с жесткой критикой тех, кто в старом городе видел нечто большее, чем простое нагромождение неудобных для жизни современного человека сооружений. «Наши глаза, - говорили они, - наполняются слезами, когда мы вспоминаем старый Париж, Париж Вольтера, Демулена, Париж 1830 и 1848 годов. Мы плачем, когда видим огромные, невыносимые для взора новые здания, дорогостоящую мешанину, торжествующую вульгарность, ужасающий материализм, который передаем своим потомкам».

«Взятие Бастилии». Автор: Шарль Тевенен (1764-1838 гг.)

«Взятие Бастилии». Автор: Шарль Тевенен (1764-1838 гг.). Фото: wikimedia.org

Наследие как проблема

Подобная реакция была не случайна. В современную эпоху понятие наследия превращается в общественно-политическую проблему. Суть ее заключается в том, что конкретно следует относить к наследию. Ведь ценность артефакта зависит не только от того, насколько он стар. Не менее важно и то, какую именно символическую нагрузку он несет. Очевидно, что каменный топор доисторического человека представляет собой научный интерес. Но видит ли обыватель в нем что-то большее, чем объект досужего интереса? В данной связи вспоминается классическая формулировка Макса Вебера: «Культура охватывает те - и только те - компоненты действительности, которые в силу упомянутого отнесения к ценности становятся значимыми для нас». Иными словами, наш интерес к материальным свидетельствам прошлого имеет различную природу. Ассоциируемые с разнородными ценностными индикаторами, они могут вызывать восхищение, страх, ненависть и, как таковые, приниматься или отторгаться.

Современное общество, объединенное вокруг определенного набора ценностей, создает собственный пантеон «мест памяти». Эта формулировка принадлежит французскому историку Пьеру Нора, который под ней подразумевал любой символический объект или явление, важные для формирования национальной идентичности. Канонизация национального пантеона «мест памяти» - неотъемлемый элемент легитимации политической системы. Символы верхнего уровня – флаг, гимн, герб, государственный праздник – это лишь вершина айсберга. «Местом памяти» является, например, национальный роман-эпопея, авторитетная фигура, вроде английской королевы, географические объекты или элементы архитектурного облика городов. «Места памяти» неразрывно срастаются с определенным жизненным укладом и взглядом на мир. Именно поэтому национальный консенсус по вопросу о том, что конкретно причислять к ним, превращается в ключевой вопрос для будущего страны.

Любая значимая трансформация господствующих в обществе систем ценностей, зачастую совпадающая с политическими потрясениями, практически всегда приводит к ревизии национального наследия. Французская революция конца XVIII в. сопровождалась едва ли не первым в истории современного Запада целенаправленным искоренением памяти о предыдущей эпохе – сносом памятников, переименованием географических объектов и т.п. Сама казнь короля Людовика XVI в 1793 г. представляла собой символический акт: речь шла не об убийстве человека, а об уничтожении важнейшего «места памяти» старой Франции. Через столетие «технологии» борьбы с политическим чуждым наследием прошлого шагнули дальше. Большевики действовали с гораздо большим размахом, чем их французские предшественники. Звучащий в «Интернационале» революционный призыв «превратить прошлое в tabula rasa» являлся буквальной инструкцией к действию. Создать новую страну было невозможно без создания нового человека. Для этого необходимо перекодировать его историческую память, а следовательно – полностью поменять представление о прошлом и историческом наследии.

Эксперименты с национальным наследием, развернувшиеся в России в XX в., заслуживают особого разговора. Для нас же существенен общий момент: наследие включает в себя не просто старые здания, фольклор и музейные коллекции. Речь идет о генетическом коде народа, который лишь тем отличается от биологического, что может быть переписан или заменен другим. Но полностью обойтись без него нельзя: современная нация не существует без культа материальных и нематериальных следов прошлого. Вопрос о том, что именно входит в этот пантеон, что относится к числу наиболее острых политических проблем. Общество не может не проводить своего рода селекцию – отбор тех элементов собственного прошлого, которые необходимы для консолидации и сглаживания внутренних противоречий. Тематика наследия, в данном своем аспекте, может иметь лишь косвенное отношение к собственно истории как знанию.

Деисус. Мозаика храма Св. Софии в Стамбуле. Конец XIII в.

Деисус. Мозаика храма Св. Софии в Стамбуле. Конец XIII в. Фото: globallookpress.com

От забвения до примирения

Наследие – это и живая, и, в то же время, превращенная история, тесно связанная с настоящим и устремленная в будущее. Она очищена от всего того, что, собственно, и составляет ремесло историка – оттенков, нюансов, сложностей. Наследие должно объединять нацию и уже хотя бы поэтому не может составляться из противоречий, которые и формируют ткань исторического знания. Оно требует тотальности объяснения, и именно поэтому одним из главных его законов является то, что Э. Ренан назвал правилом забвения. То, что не попадает в национальный пантеон «мест памяти», не включается в их нарратив, неизбежно отходит на периферию общественного сознания. Ренан доказывал, что это неизбежно и закономерно: если бы в наследии сохранялось все то, что в прошлом разделяло нацию, она просто не смогла бы существовать.

Уничтожение памятников завоеванных народов, их городов и храмов широко практиковалось в совсем недавнем прошлом как раз по этой причине: чтобы заставить завоеванный народ и народ победивший жить вместе, первых нужно заставить забыть свое прошлое. Превращение османами собора св. Софии в мечеть следует рассматривать как символическое действие фундаментальной важности. Вопреки циркулирующим в массовом сознании образам, турки делали ставку не на истребление, а на интеграцию местного население в состав новой общности. Правило «забвения» применялось ими повсеместно и продолжает негласно применяться, по сей день. Многие из тех, кто бывал в Стамбуле, отмечают характерный факт: в великой столице Византии за 500 лет осталось обидно мало от тысячелетней истории ромейского Константинополя. На самом деле это далеко не так. Стамбул в буквальном смысле пропитан Византией, и Айя-София – это далеко не единственный ее след на его лице. Византийские строения до сих пор широко используются под склады, мастерские, магазины, жилые помещения. Вооружившись путеводителем по византийскому Стамбулу, турист откроет для себя совершенно новый мир со своей неповторимой атмосферой.

Но для современного турка все это богатство не представляет ценности. Эта часть его материальной истории предана забвению. Стамбульский бездомный живет в крепостной часовне на стенах Феодосия, и разведенный им костер освещает еще сохраняющиеся следы фресок с 700-летней историей. Мелкий бизнесмен приобретает здание в центре города и размещает в нем лавку, даже не догадываясь о том, что он использует крыло бывшего дворца византийского вельможи. Подобные примеры встречаются сплошь и рядом. Доосманская история Турции для общества мертва, а ее остатки фактически исключены из национального наследия, хотя по политическим соображениям ни одно правительство об этом вслух не заявит. Сегодня мы являемся очевидцами ситуации, уже свершившейся несколько веков назад. Турок можно осуждать, но нельзя не признать практическую эффективность выбранного ими пути.

Впрочем, напряду с забвением есть и другой способ консолидации наследия – более трудный, но не менее эффективный. Речь идет о том, что мы часто называем национальным примирением. Оно предполагает включение конкурирующих вариантов исторической памяти в общий нарратив. Ярким примером успешного национального примирения можно считать Францию. В контексте российской общественной дискуссии много говорят о том, как французам удалось посмертно примирить бывших революционеров и монархистов, республиканцев и сторонников наполеоновской империи, католиков и рьяных антиклерикалов. Это, действительно, так. В Париже улица Бонапарта соседствует с памятником Дантону, а станция метро «Робеспьер», названная в честь главного якобинца, находится недалеко от станции «Филипп Август», носящей имя одного из выдающихся французских королей.

Национальное примирение французов стало возможным благодаря многолетней работе гражданского общества и политической мудрости правящего класса. Отказ от использования исторически болезненной памяти в политических целях, взаимодействие бывших противников на ниве общей деятельности на благо всего общества, ликвидация кричащего имущественного неравенства, проявления которого любят облекаться в одежды прошлого, позволили французам сформировать общность высшего уровня, нацию, в лоне которой нет ни роялистов, ни якобинцев. Ее символика, закрепленная на матрице национального наследия, является мощной объединяющей силой, формирующей у француза представление о том, кем он является.

Какой бы подход к созиданию наследия ни был выбран в качестве инструмента консолидации нации, важно, чтобы в обществе имелось само представление о необходимости проведения такой политики. Если его нет, то приобретают актуальность крылатые слова, сказанные кем-то из великих: если ты не занимаешься политикой, она займется тобой. Народ, спаянный единым представлением о национальном наследии, силен вне зависимости от размеров страны и численности вооруженных сил. Он легко обращает свою память вовне и использует ее в качестве политического инструмента. Внешняя политика целых стран, таких как Польша или та же Турция, во многом подчиняется императивам памяти о прошлом. Для описания этого феномена специалисты даже ввели специальное понятие «исторической политики». Отсюда отнюдь не следует, что у этих народов нет проблем дома. Их преимущество состоит в том, что они способны выделить в своей истории то, что объединяет всех граждан вне зависимости от политической ориентации, и на этом уровне реализовать гражданское единство. Общества, не справившиеся с этой задачей, переживают состояние вялотекущего разброда в умах. Споры о наследии, вопросы о том, что считать его частью, а что нет, что закрепить в памяти поколений, а что забыть навсегда, неизбежно проявляются в виде острых социально-политических разногласий и конфликтов. Формирование представления о национальном наследии – это задача, у которой нет универсального решения. Но она должна быть решена в том обществе, которое обращено в будущее.

Поделиться: