Аркадий Извеков
Аркадий Извеков
Кандидат философских наук, доцент, руководитель студенческого научного проекта «Aliter» и генеральный директор Cartier
Гранит, наделенный душой
Культур-философия
02.09.16 / 14:02

У Санкт-Петербурга тысячи лиц, и каждое из них покоряет навечно. Город грусти и радости, город дворов-колодцев и императорских дворцов, город ослепляющей Невы и бархатных хмурых небес… О философии своего места силы рассказывает Аркадий Извеков, кандидат философских наук, доцент, руководитель студенческого научного проекта «Aliter» и генеральный директор Cartier.

Воспоминание. Вроде бы вполне привычное слово. Припомнить, восстановить некогда случившееся, извлечь сохранившееся в памяти. Но есть и еще одна важная коннотация – воспроизвести прошедшее. Воспроизвести – значит восстановить что-то как уже осмысленное, завершенное, в каком-то смысле «узаконенное» и ставшее неотъемлемым от тебя, собственно твоим, многократно пережитым и поэтому родным. От того лучшие из воспоминаний «требуют» обернуть время вспять и вернуться в те места, где это лучшее произошло.

В Летнем саду 1984 г.

Иногда это всего лишь иллюзия, и возвращение разочаровывает. Все изменилось, и ничто уже не откликнется на зов памяти. Естественное течение жизни невозможно перебороть. Покинутые тобою места лучших воспоминаний никогда не застынут в незыблемом покое. Человек часто впадает в ошибку, любя прошлое, боясь будущего и не ценя настоящего. Но и из этого правила есть исключения.

Актер цирка Карандаш на прогулке, 1971 г.

Вновь и вновь я вспоминаю Летний сад, который еще не знал заборов, «птичников», «оранжерей», воткнутых в его пространство фонтанов, оригиналы которых погибли очень давно. Я вспоминаю другое. Огромный сад, открытый городскому пространству, и скрывающий тебя от него сенью деревьев. Естественность уединения, а не навязанную ограниченность пространства вызеленными заборами. Я вспоминаю его метафизическую потаенность простора, замененную нарезкой «укромных уголков». Я воспроизвожу глубинное ощущение души его таинственных сумерек, его газонов, его открытых склонов к Лебяжьей канавке, шуршащих осенней листвой. Вспоминаю его аллеи, перспектива которых ни обо что не спотыкалась… Я никуда не уезжал, я не бросал мой город, я жил в нем, но мне навязали вместо Летнего сада убогое подобие Петергофа.

Группа детского сада в Летнем саду, 1963 г.

Помню вечер того дня, когда солнце садилось где-то далеко за невской оградой сада. Слева и справа – Марсово поле и Фонтанка, хотя и скрытые деревьями, но явно присутствующие. Вверху, как своды храма, смыкались ветви деревьев. А далеко впереди – просвет, словно в алтарном витраже. Ничто из этого не стерто из моей памяти. Но я уже никогда не смогу пройти вновь по «нефу» сакрального для меня места.

Я нашел для себя новые тропы в Летнем саду. Уничтожить его невозможно. Уже не звучит также как прежде: «Я к розам хочу в тот единственный сад…», но я буду ждать, что когда-нибудь рухнут заборы. Верю, что торговцы будут изгнаны и из этого места.

Ранний ноябрь. Человек под дождем куда-то спешит… Он несет кому-то цветы… Укрываясь от ветра, он нагнул голову. Он идет маршрутом, который, возможно, знает всю жизнь. Но из-за ветра он не может рассмотреть рисунок решетки Летнего сада. Впрочем, нужно ли ему именно видеть? Не поднимая взор, не озираясь вокруг, он окружен метафизикой пространства, которое ему дано совершенно особым образом… И сама решетка, и деревья за ней, и, по другую сторону, – река, по-ноябрьски сердитая, волнующаяся, - все это, и иное, что окружает, уже впитано самым непостижимым образом. Человек вжился в самый удивительный и загадочный на свете город.

Летний сад после реставрационных работ, 2016 г.

И эта вжитость – есть особое состояние, которое город лишь позволяет испытать. Как такое возможно, чтобы громады зданий, перекрестки улиц, парки, каналы, мосты вдруг составили нечто такое, что наделено душой? Душой, иногда волнующейся, мятежной, иногда спокойной и неколебимой. Душой, чувствующей, способной непостижимо даровать знак признания, принятости, допущенности в свое пространство. И если это только состоялось, если этот дар свершился, если тебе повезло – уже не обязательно именно видеть. Достаточно идти, пусть даже против ветра, опустив голову, и просто впитывать каждой клеточкой своего тела то, что рядом с тобой. И неповторимое переплетение фасадов зданий, и щемящую сердце атмосферу перекрестков, и рисунок коры древних деревьев, и плеск невской воды о ступени спусков к каналам, и беспредельность возвышенного простора за оградой мостов…

Я не могу не вспомнить и Лионский зал Екатерининского дворца в Царском селе, такой, каким он был незадолго до гибели империи. Таинственный полумрак роскошного интерьера хранит мрачное предвестие скорой катастрофы. Но пристальное всматривание в сохраненные старинным снимком детали, окончательно погибшие в 1942 году, необъяснимо отмысливает напрочь от идеи воссоединения с историческим прошлым того, чему в современном русском языке почти не осталось названия.

Миропомазанные на царство обитали не просто в домах. Выше кровли их главной обители могло быть только навершие креста, удерживаемого ангелом Александрийского столпа. Правители, сменившие их в беспримерно кровавом бунте, осуществили парадоксальную преемственность. Выше купола бывшего здания Сената – только рубиновые звезды кремлевских башен. Ушел тектонический пласт истории другого человека, совершенно отличного от нас. Тому, ушедшему, были изначально ясны значения слов «родина» и «отчизна». Он был внутренне готов следовать разъяснениям «сакральной» власти о содержании этих слов. Теперь же каждый свободен решать только для себя.

Всматривание в образы прошлого не что иное, чем хрупкий элемент фундамента свободного суждения. Мир совершает непредсказуемый разворот к пока еще совершенно неясному новому состоянию. Никто не знает, сколь быстро все будет меняться. Но каждому из нас придется отвечать за себя, решая вопрос о смысле перемен. И я не могу избавиться от ощущения, что ни прежний, ни настоящий опыт уже не понадобится для того, чтобы найти собственную крупицу смысла происходящих изменений. Без подсказки и заготовленных ответов нам придется думать и отвечать, что есть Родина, что есть Отчизна.

Я никогда не забуду слов М.Б. Пиотровского о Дворцовой площади – ее пустота сакральна. И полукруг корпуса Росси, с увенчанной колесницей славы аркой, и Александрийский столп с ангелом, преклонившем голову пред небесами, и память о всем том, что сбылось на этой площади... Слова Пушкина о памятнике, парады побед, Кровавое воскресенье ...

Концерты, лазерные шоу, и все увеселительное скупо и оскорбительно бедно смотрятся на Дворцовой. Причем вовсе не для нее самой. Один из самых торжественных ансамблей государственной славы мира невозможно оскорбить. Его можно на время замусорить, но не замарать. Сакральная пустота места, где и в архитектуре, и в мельчайших деталях отразилось все торжество национальной культуры, очистит сама себя. Громкие аккорды ее великого гимна пробиваются сквозь любую мишуру. Долго ли ждать, когда и правители и нувориши города поймут, что это место неподвластно их благодушным порывам? И сколько бы ни длилось ожидание, я буду верить: Площадь оставят в измученном исторической болью, возвышенном, покоряющем сердца и души величии и покое. Я знаю, однажды это произойдет.

Ностальгия, какая она? Это черно-белая фотография Лениграда 1960-х. Это Большой проспект Петроградки. Все и сейчас так узнаваемо. Все выглядит почти так же, как и сегодня. Исчезли вывески магазинов, как и они сами, канувшие в лету… Но дома, перспектива проспекта – все те же самые. По разумению о внешней сути – ничего не изменилось. Но почему-то нынешняя фотография с того же места не трогает сердце так, как эта. Почему-то лица людей, запечатленные прихотью какого-то фотографа, требуют, чтобы на них посмотрели не так, как мы смотрим на современников. Почему-то метафизический абрис старой фотографии говорит, шепчет нам нечто несоизмеримо большее, чем предоставленное непосредственным созерцание момента суеты все той же самой улицы.

Ностальгия по теперь уже практически непредставимому. По тому состоянию душ, которое уже не испытать никогда. По тому неуловимому вечностью моменту, которое невоспроизводимо. По тому, что ускользнуло в прошлое раз и навсегда. По тому, что вопреки сохранности фасадов – никогда не воссоздастся из человеческих переживаний, оттенков, нот, звуков, ощущений, ожиданий и даже вывесок несуществующих магазинов. В них уже никто никогда не зайдет.

Старая фотография выхватывает то, что уже стало, осталось, остановилось, и ушло. И этот покой остановленного момента, каким бы он ни был на этой фотографии, – есть момент определенности состояния бытия. Мы приписываем этой определенности свой, глубоко личностный, смысл. И каким бы он не оказался, он все равно крепче, устойчивее, и, опять же, более определенный чем тот, который мы в состоянии приписать бесконечно изменчивой современности. Диссонанс определенностей смыслов, именно он порождает это странное чувство востребованности прошлого. И чем меньше определенность современности, тем сильнее над нами власть ностальгии.

За высоким забором вокруг Конюшенного ведомства все притихло. Неизвестно что дальше. А, с другой стороны, какая разница то? Целиком не снесут! Что страшного в волшебном появлении фешенебельной и комфортабельной начинки там, где еще совсем недавно царил затхлый дух разрухи? Со временем все новое станет привычным. Еще позже – такой же закономерной частью обновляющегося города, ищущего, так сказать, ответы на вызовы современности. Только вот какой это будет город?

В русском языке есть несколько простых общеупотребительных слов, включение которых в этот спор поможет расставить на свои места практически все. Подавляющая часть того, что было построено в Петербурге до эпохи технологического прорыва, начавшейся с конца 1950-х годов, отличается тем, что называется оригинальностью. В данном случае совершенно не важно, аварийная это оригинальность или нет, высокохудожественная или посредственная, функциональная или не очень. В любом случае все эти постройки, как оригиналы, отличает их подлинность, первоначальность, своеобразие, незаурядность, или пусть даже странность. Гиперонимы оригинального в большинстве случаев здесь тоже уместны: настоящий, особенный. И в любом случае все, что появляется вместо них, будет определяться как их противоположность – антонимами «оригинального»: подражательный, обычный, заурядный.

Есть еще не совсем русское слово «аутентичный», соответствующий термину «подлинный». Поддельный – сделанный наподобие оригинального, но рассчитанный на внешний эффект. Дом – подделка, а вместе с ним и окружающее его пространство становятся тем, что характеризуется значениями «поддельного»: показным, притворным, напускным и неискренним. Разрушая старые здания, мы разрушаем значительно большее, чем просто стены. Популярное, но неопределенное слово «аура» лишь «скользит» по поверхности действительно происходящего. Исчезновение стен из старинных маркированных кирпичей, уничтожение исконной планировки, обращение в щепу дверей и рам с бронзовыми ручками и замками, невозможно восполнить бетонным новоделом, украшенным сверху наподобие оригиналу. Новый дом, «притворяющийся» старым, неизбежно будет фальшивым.

Все схожее, что возникает вместо уничтоженного, всегда отличается от оригинала своей сутью. Оно по определению не такое, как было в действительности, не настоящее. Подделка, созданная новыми технологиями согласно новым задачам, воссоздает черты оригинала искаженно, она не может быть точно исполненной, всегда не натуральна и не способна передать жизненную правду истории. Но все это и имеет одно общее название – фальшивый, наполненный ложной сутью.

Те, кто отстаивает необходимость уничтожения старого города, попадают в ловушку истинных смыслов слов, где неискренность и лицемерность их аргументации абсолютно очевидна. Каковы бы ни были истинные причины разрушения старого Петербурга, в результате мы рискуем получить нечто похожее на то, что было, но имеющее с подлинником разные свойства. Разные именно в том смысле, что отличает подделку от оригинала.

Пересечение Невского проспекта и Большой Морской улицы, 1907 г.

Вне всяких сомнений, ветер истории снесет прочь пыль от развалин, на месте которых будут эргономичные и функциональные постройки. Но их показная, притворная, ложная аутентичность обернется фальшивостью человеческого пространства, утратившего свою эфемерную связь с оригинальным прошлым. Город, перестроенный на подобие оригинала, станет городом – подражанием, городом – репликой, городом – повтором. Он перестанет быть уникальным, неповторимым. Он станет обычным, заурядным, и вслед за его разрушителями неискренним и лицемерным. Вполне возможно, он будет удобнее для жизни, чем сейчас, но ценой утраты его главного достояния – неподдельной, щедрой, таинственной души.

Выбирая путь разрушения старого города, мы встаем на одну из дорог, ведущих общество в никуда. Поэтому выбор сегодняшнего дня – это вовсе не выбор способов экономии на создании удобства городской среды. Разрушение такого города, как Петербург – тот самый случай, в котором решаются вопросы совести, чести, достоинства каждого. Нравственная плоскость вопроса – нужно ли сохранение уникальной одухотворенной городской среды, которая благодаря истории досталась нам, но под натиском современности вот-вот обернется тиражированной копией. Как бы наивно ни звучало, но вопреки фальши и лжи надо решить, что подсказывает совесть: намерены мы сотворить и оставить в наследство город-подделку или у нас хватит сил отстоять город-оригинал?

Поделиться: